":Михаил Пришвин, из Ельца"

"В Ельце род Пришвиных считается
основным купеческим родом, так что, если
хорошенько подсчитаться, каждый коренной
ельчанин мне приходится родственником".
"Кащеева цепь".

Елецкие корни

Ныне нет в Ельце Пришвиных - прямых потомков старинного купеческого рода, представитель которых Дмитрий Иванович в середине прошлого века в числе первых получил потомственное почетное гражданство. Он был дедом писателя. Происхождение своей фамилии Михаил Михайлович связывал с "пришвой" - передним валом или колодой на ткацком станке, предназначенным для крепления основы и постепенной намотки новины холста. Он считал, что предки его занимались полезным делом: вытачивали эту необходимую часть ткацкого станка. Однако, слово пришва имеет и другие значения, в том числе: головка сапога, наставка, притачка у одежды. Не исключено, что Пришвины получили свою фамилию от клички своих предков, занимавшихся извечным в Ельце сапожным промыслом.
У предков писателя по елецкой традиции была уличная кличка - Алпатовы. Даже Владимир Иванович Даль не знал значения слова "алпат" "Алопатия" по его словарю - один из общих способов лечения. Возможно, кто-то из Пришвиных был лекарем, применявшим алопатию как способ лечения и называвший себя греческим словом "алопат", подобно нынешним гомеопатам. А его потомки стали в русском произношении Алпатовыми.
"Уличное имя Алпатова я встречал не раз в рассказах о елецких прасолах, гонявших украинский скот по большаку в Москву. Этого предка своего Алпатова я вижу на большаке, дороге широкой, как самая большая река, соединяющая степь Ильи Муромца с лесами Сергия Радонежского. Впереди всех гуртов шел козел с колокольчиком на шее. Козел шел больше для баранов, как умный вожак. За козлом и баранами шествовал великой массой рогатый скот, а сзади ехали прасолы в тележке. Тоже неизменным спутником для прасолов был петух, исполнявший дело часов: по какому-то крику его стада останавливались, ночевали".
Наш знаменитый земляк, писатель Михаил Михайлович Пришвин, родился 23 января (по новому стилю 5 февраля) 1873 года в селе Хрущёво-Лёвшино, которое входило тогда в Соловьевскую волость Елецкого уезда Орловской губернии. Второе название села, видимо по имени церкви, - Борисоглебское. Писатель считал, что купеческое имение было куплено его дедом, преуспевавшим елецким купцом Дмитрием Ивановичем Пришвиным, у разорившегося дворянина Левшина, "кажется, генерала". Сохранившиеся архивные документы уточняют воспоминания. Вот один из них, обнаруженный автором в Государственном архиве Липецкой области (публикуется впервые):
"Геометрический план дачи Орловской губернии Елецкого уезда части земли села Борисоглебского, Хрущево тож, с поселенною на оной земле деревнею, которая состоит в пользовании временнообязанных крестьян и гвардии прапорщицы Марии Алексеевны Левшиной.
По отношению господина Мирового Посредника первого участка вышеозначенной дачи села Борисоглебского Хрущева тож произведено разверстание земель по натуральному показанию магнитной стрелки в 1863 году в мае месяце состоящим при Орловском губернском правлении по крестьянскому делу землемером Сомовым.
В отведенном крестьянском наделе, отделенном одною окружною мерою от прочих смежных земель, по нынешней мере и по исчислению земли состоит пашенной сто тридцать одна десятина двести сажень, под облогом пятьдесят десятин тысяча четыреста сажень, кустарнику по сенокосу четыре десятины тысяча семьсот сажень, под поселением, огородами, гумянниками, конопляниками четыре десятины. Выгону четыре десятины тысяча пятьсот сажень, под улицею, проездом и проселочными дорогами две тысячи пятьсот пятьдесят четыре сажени, под оврагами, водомоинами и половина от верх Ляпин три десятины тысяча восемьсот сорок шесть сажень.
А всего удобной и неудобной земли сто пятьдесят шесть десятин, а за исключением неудобных мест осталось одной удобной земли согласно уставной грамоте в количестве сто пятьдесят десятин".
На чертеже стоит штамп: "План сей представлен в Главное выкупное учреждение".
"Хрущево было обычным имением среднего достатка, - вспоминал писатель. Дом, окруженный цветником и фруктовым садом, за ним скотный двор и другие хозяйственные постройки. Из большой передней дома просматривалась анфилада комнат".
В августе 1918 года при национализации была составлена опись имения, дающая наглядное представление о нем. Основной дом был деревянным, имел размеры 40 на 21 аршин, (аршин = 0,71 м - В.Г.), отдельно стоящая кирпичная кухня - 12 на 8. Из хозяйственных построек в описи названы: каменная конюшня 40х15 аршин, два амбара 40х9 и 9х6, сарай, кошара, ледник, курник, каменная рига 30х20 аршин. Все строения усадьбы крыты железом.
Рано умершего отца он помнил мало. Михаил Дмитриевич Пришвин после семейного раздела получил во владение имение Хрущево и, видимо, немало денег. Он жил по-барски, водил орловских рысаков, брал призы на конных скачках, занимался садоводством и цветами, был страстным охотником. Однажды он так проигрался в карты, что пришлось продать конный завод и заложить имение. Отец не пережил несчастья, стал пить и умер от паралича на почве алкоголя. Уже умирающий он нарисовал на память семилетнему Мише голубых бобров, рисунок, которым мальчик очень гордился.
Мать его, Мария Ивановна Игнатова, родом из города Белева Тульской губернии, из староверческой семьи купцов-мукомолов, несла все заботы о доме. Она родилась в 1842 году, в девятнадцать лет ее выдали замуж. Родила семерых детей, пятеро из которых (четыре сына и дочь: Александр, Николай, Михаил, Сергей и Лидия) выросли. В сорок лет потеряла мужа, оставшись без средств. Дважды заложенное имение Хрущево с полуторастами десятинами земли оказалось последней надеждой. Пришлось "работать на банк".
В ту пору Елецкий общественный банк, основанный в 1863 году, располагался в здании нынешней трикотажной фабрики на улице Успенской. Он изображен на одной из старых открыток. Позже здесь располагалась городская управа. В Великую Отечественную в этом здании размещался госпиталь, разрушенный прямым попаданием немецкой бомбы.
Мать сделалась отменной хозяйкой. Вставала чуть свет и до темна хлопотала на скотном дворе, в саду, на огородах, в поле, на току. Резкая и решительная, она отдавала распоряжения, бранилась с мужиками, вела во всем жесткую экономию. И, в конце концов, смогла выкупить имение, и дать своим детям образование. Старший, Александр, стал акцизным чиновником, Николай и Сергей - врачами.
"Конечно, как хозяйка, мать была скуповата, - писал Пришвин, - но нам казалось, что плохой кусок доставался не от нее, а от самой курицы, утки, индейки. А мать была героическая здоровая женщина, как бы созданная для трудовой победы над отцовским наследием. Я был любимым сыном своей матери, мне кажется, она передала мне свой завет: продолжать эту борьбу за жизнь".
Здесь, в Хрущеве, родилось у мальчика чувство родины. "Конечно, и тело, и душа этой родины была моя мать - высокая, загорелая, как мне казалось, всемогущая женщина... Яблоки в саду, и ягоды, и птицы, и небо, и воля полей, и лесная таинственная тень, и вся природа - это все было в матери. Понимаю теперь в этом, - писал Пришвин впоследствии, - первое прикосновение к моей детской душе чувства родины, потому что потом, взрослым, вынужденный учиться за границей, испытывал то же самое чувство, что называется тоской по родине".
Пришвиным не повезло. "Все братья и сестра хотели семьи, болели этим желанием, и никто не создал ее". Жизнь разбросала их по разным городам и все они умерли от тифа: Александр в 1911 году, Николай, Сергей и Лидия - в годы гражданской войны.
Большое влияние на будущего писателя оказала его двоюродная сестра Евдокия Николаевна Игнатова, по домашнему прозвищу Дуничка. Она училась во Франции, окончила Сорбонский университет, увлеклась народовольческой идеей и "пошла в народ", стала деревенской учительницей. Евдокия Николаевна на деньги от своего приданого построила школу в деревне Малая Сапрычка Елецкого уезда, посадила вместе с учениками фруктовый сад и сорок лет проучительствовала. За свои человеческие качества: мягкость, нежность, бескорыстие она пользовалась всеобщим уважением в деревне. В Хрущеве Дуничка бывала наездами, но влияние этой милой, доброй и отзывчивой женщины, внешне маленькой, седой и слабой, было в семье огромно.
"Была у нее одна весна, - рассказывает М.М Пришвин в своем дневнике, - приехал экзаменатор и похвалил ее, и она, не смея думать о многом, любила этого экзаменатора и каждую весну дожидалась, что его назначат и он приедет, спрашивала с трепетом: "Кого теперь экзаменатором?" Этим экзаменатором был их сосед по имению, богатый помещик, один из образованнейших людей в округе Михаил Михайлович Стахович. Семья Стаховичей владела имением Пальна-Михайловка в четырнадцати верстах от Хрущева. В детстве Дуничка была самым близким для Пришвина человеком.
"Двоюродная сестра Дуничка учит любить человека (Некрасовым), - запишет он в летописи своей жизни, - двоюродная сестра Маша прельщает неземным (Лермонтов)". Сказочной Марьей Моревной назовет ее писатель.
Неоценимой помощницей Марии Ивановны Пришвиной, доверенным лицом во всех ее делах была няня Евдокия Андриановна. Она ведала домашними делами, растила и школила четырех сорванцов-мальчишек; рассказывала им сказки, а то строго наказывала вплоть до крапивы. Всех она искренне любила и Михаил Михайлович добрые чувства к ней сохранил на всю жизнь.
Семья зналась с богатейшими помещиками уезда Стаховичами, которые были гостями у Пришвиных. "Я вспомнил соседей Стаховичей: у нас сто десятин, у них четырнадцать тысяч. И мать моя прекрасно уживалась с ними:"
Из своего детства Михаилу Пришвину особо запомнились два человека - бедный крестьянин по прозвищу Гусек и сельский священник отец Афанасий. Гусек любил и понимал зверей, знал разные травы, но главной страстью Гуська были птицы и прежде всего перепела. Он был частью самой природы, жил радостно, нуждой не тяготился. От Гуська Пришвин научился многим охотничьим хитростям и стал понимать голоса природы.
"Вот человек, которого я люблю. Может быть от того я люблю его, что вижу в нем себя, как в зеркале, вижу свое лучшее, то, чем я хотел бы быть, что навсегда потеряно".
"Самый крестьянский поп" - говорили деревенские мужики про отца Афанасия. Он был главной фигурой в Хрущеве, видел нужды и горести людей, старался разделить их, помочь, утешить. В его словах была "та обнаженная правда, которая вселяла мужество, давала силы все сообща перенести, и жить дальше, и не сломиться".
Среди елецких корней Пришвина была еще одна ветвь - известные купцы Горшковы. Из этого рода была бабушка Михаила Михайловича со стороны отца - Марья Петровна.
"Все даровитые, - писал о Горшковых Пришвин, - закончились даровитым чудаком Михаилом Николаевичем, художником".
В экспозиции елецкой картинной галереи выставлено живописное полотно М.Н. Горшкова "Натурщик". За эту учебную работу елецкий художник получил отличную оценку, а писавший рядом с ним Илья Репин только четверку. М.М. Пришвин так рассказывал о своем родственнике:
"В Ельце на Манежной улице есть дом братьев Горшковых, большой двухэтажный каменный дом с колоннами. В нижнем этаже жил хозяин дома старик Петр Николаевич Горшков, а верх снимала моя мать.
В глубине двора этого дома с выходом в сад стояла баня, и в ней жил второй владелец каменного дома с колоннами - художник Михаил Николаевич Горшков. Дом был большой, и, наверное, художник мог найти себе место, но жить в бане, окруженной деревьями, было одной из его причуд. Второй причудой художника было питаться одной гречневой кашей и никого не затруднять ее приготовлением: был он холост и не держал прислуги. Третьей причудой его было вечное странствование на своих на двоих. Ранней весной он уходил и возвращался осенью, когда поспевали яблоки. Мы, ребята, приходили к нему за яблочками, ели у него их целыми днями, и он не уставал беседовать с нами, маленькими, как со взрослыми.
Запомнилось, когда ребята спросили художника, почему он не пишет краской небо, тот ответил: "Посмотрите, какое небо, и вот я его краской". Илья Репин дружил с Михаилом Горшковым, приезжал к нему в Елец, гостил в его баньке. Они вдвоем о чем-то спорили. Как-то, много лет спустя, М.М. Пришвин говорил с Репиным о Горшкове: "Талантливый он был художник?" - спросил я. Он немного подумал, поморщился. "Нет! - сказал он решительно. Потом еще подумал, вдруг весь встрепенулся, сразу посветлел и еще решительней сказал: - Да, но он был гениальный!.."

В Елецкой гимназии

В 1882 году Миша учится в сельской школе, сидит на одной скамейке с деревенскими ребятишками, а в следующем мать отвозит десятилетнего сына в Елец и отдает его в классическую гимназию в первый класс. Здание бывшей мужской гимназии ныне занимает школа ? 1. Директором гимназии в то время был латыш Закс Николай Александрович. Он имел чин действительного статского советника, равный званию генерал-майора. Его заместителем, завучем, он назывался тогда "инспектирующим", был С.П. Федюшин. Закон Божий преподавал протоиерей Г.Н. Селехов. Законоучитель был третьим лицом в гимназии. Преподаватели И.Ф. Петропавловский, М.А. Смирнов, Г.А. Фишер, М.В. Десницкий, А.К. Кедринский, П.Д. Первов, В.В. Клушин, Л.Ф. Моррисон, В.В. Берг, М.А. Смирнов, И.Л. Демидов, И.И. Тарановский входили в состав педагогического совета. Учеников в гимназии было более трехсот человек. Среди других преподавателей в архивных документах упоминаются Николай Евгеньевич Постников, Василий Васильевич Розанов, перемещенный по его ходатайству к попечителю Московского учебного округа, в Елецкую гимназию из Брянской прогимназии с 1 августа 1887 года учителем истории и географии.
"Я поступаю в Елецкую гимназию и живу на пансионе вместе со старшим братом Николаем у Непорожних", - напишет впоследствии Пришвин. В прошении матери будущего писателя о зачислении сына в гимназию, хранящемся в Государственном архиве Липецкой области, также указано, что жить он будет у г. Непорожних. Краеведам еще предстоит выяснить расположение и судьбу этого дома. Видимо, позже гимназиста устраивают у "доброй немки Вельгельмины Шмоль", дом которой стоял на углу Бабьего базара. Ныне он числится по адресу: ул. Советская (Успенская), дом 133.
Учился Миша Пришвин очень слабо. Уже в первом классе его оставили на второй год. Вспоминая эти годы, писатель запишет: "Я совершенно не в состоянии понимать, что от меня требуют учителя. Мучусь, что огорчаю мать единицами и за успехи, и за поведение". В третьем классе Мишу догнал его младший брат Сергей, с которым он сидел на одной парте. "Ни одного предмета из всего, что преподавалось в школе, я не любил, не понимал, и если в чем-нибудь успевал, то брал это только насилием, зубрил". Особенно боялся он латинской грамматики, из-за которой даже пытался бежать из гимназии. Учителя казались ему врагами. Мать стала на их сторону, не принимала его оправданий по поводу дурных отметок.
Уже зрелым писателем М.М. Пришвин так оценит два важнейших происшествия своих гимназических лет: "Большое значение в моей жизни имели два события в детстве и отрочестве: первое - это побег из Елецкой гимназии в какую-то прекрасную свободную страну Азию, второе - исключение меня из Елецкой гимназии. Первое событие впоследствии определило меня как путешественника, охотника, художника слова и сказителя, второе - как искателя добрых человеческих отношений или как гражданина. В этом столкновении свободы и необходимости началась моя сознательная жизнь".
Хранящийся в архиве Липецкой области журнал педагогического совета Елецкой мужской гимназии от 16 сентября 1885 года читается как приключенческая повесть.
На его заседании доложили о чрезвычайном происшествии. 12 сентября не были на уроках ученики IIa класса Чертов, Пришвин, Тирман, и IV кл. Голофеев. Дома их тоже не оказалось. Но Голофеев оставил в квартире записку, что он вместе с другими отправляется путешествовать в Азию. Инспектирующий С.П. Федюшин, он оставался за директора, немедленно дал знать и уездной, и городской полиции; быстрый розыск тотчас обнаружил, что эти ученики в 10 часов утра отправились на лодке по р. Сосне вниз по течению, за город. На другой день утром пристав второго стана Елецкого уезда Крупкин, привез обратно этих учеников в Елец, настигнув их в 20 верстах от города. При этом отобрал у них три револьвера, три ружья, две сабли, топор, патроны.
Инспектирующий провел дознание. Голофеев, Пришвин, Тирман "согласно показали", что предприняли это путешествие по настоянию и убеждению Чертова и что все отобранные вещи принадлежат Чертову и куплены им частию в магазине Чермашенцева, частию на базаре и в мелочных лавках. 12 сентября в 9-м часу утра все эти ученики отправились будто бы в гимназию, но пришли в заранее условленное место городского сада. Здесь Чертов показал им приготовленное оружие и деньги. Приехав на извозчике к р. Сосне, беглецы сели в купленную Чертовым за 19 рублей лодку и отправились вниз по реке.
Все эти ученики, кроме Чертова, выразили чистосердечное раскаяние в своем поступке и со слезами рассказывали как Чертов уговаривал их и даже угрожал.
Порядок в гимназии был достаточно строгий.
"Совет определил:
ученика II класса Николая Чертова уволить из гимназии на основании пункта 15 11 Правил о взысканиях, а остальных: Пришвина, Тирмана, Голофеева подвергнуть продолжительному аресту, с понижением отметки поведения за 1-ю четверть учебного года".
Михаил Михайлович вспоминал:
"На лодке по Сосне я удираю в неведомую страну и, конечно, имею судьбу всех убегающих: знаменитый в то время становой, удалой истребитель конокрадов Н.П. Крупкин ловит меня верст за 30 от Ельца. Насмешкам гимназистов нет конца: "Поехал в Азию, приехал в гимназию". Будущему писателю было тогда двенадцать лет.
В "Кащеевой цепи" М.М. Пришвин красочно повествует об этом своем первом путешествии. Здесь же писатель ярко показал свое отношение к учителям, в том числе к В.В. Розанову, преподававшему историю и географию. И только значительно позже он переосмыслит свое поведение и запишет в своем дневнике: "Священный бунт Курымушки теперь представляется не священным, и кажется, что учителя были гораздо лучше, чем описаны". Но вернемся к воспоминаниям М.М. Пришвина
"1885. Влияние строгого, беспощадного и справедливого директора Закса. Он обращает на меня внимание исключительное, я учусь хорошо и перехожу в третий класс".
"1886. Опять лень. Закс бросает меня. Я остаюсь в третьем классе и брат Сережа догоняет меня".
Известный впоследствии писатель, философ и публицист Василий Васильевич Розанов переехал в Елец из Брянска летом 1887 года, через два года после описанного происшествия. Ему 31 год. За плечами преподавателя гимназии был историко-филологический факультет Московского университета и большое философское сочинение "О понимании". Вместе с другим учителем гимназии П.Д. Первовым он работает здесь над переводом "Метафизики" Аристотеля. В этот период в печати появляются статьи В.В. Розанова. Одна из них, "Место христианства в истории", была издана отдельной брошюрой, ":эта статья одна и сразу дала мне имя и положение:" - отмечал он впоследствии.
"Розанов был самый нежный тихий человек с таким сильным чувством трагического, что не понимал даже шуток, сатиры и т. п. Розанов мог быть, однако, очень злым",- писал М.М. Пришвин. Попытки биографов писателя приписать злой воле В.В. Розанова исключение Михаила Пришвина из Елецкой гимназии необоснованы. Учился гимназист Пришвин, как говорится, из рук вон. За шесть лет он дошел только до четвертого класса. И в нем должен был стать второгодником. В этом легко убедиться, если взглянуть на его успеваемость в последний год пребывания в Елецкой гимназии: И когда в 1888 году пятнадцатилетний гимназист оскорбил своего учителя географии, Василий Васильевич поступил, как и положено преподавателю.
"Его Превосходительству
господину директору Елецкой
мужской гимназии
от учителя этой же гимназии
Василия Розанова
докладная записка.
Честь имею доложить Вашему Превосходительству о следующем факте, случившемся на 5 уроке 18-го марта в IV классе вверенной Вам гимназии: ученик сего класса Пришвин Михаил, ответив урок по географии и получив за него неудовлетворительный балл, занял свое место за ученическим столом и обратился ко мне с угрожающими словами, смысл которых был тот, что если из-за географии он не перейдет в следующий класс, то продолжать учение он не станет и выйдя из гимназии расквитается со мною, "меня не будет, и Вас не будет", - говорил он между прочим.
Затем сел, и так как тишина класса не нарушилась, то я продолжал урок, до конца которого оставалось несколько минут. Через небольшой промежуток времени он встал и попросил извинения, ссылаясь на то, что вышеупомянутые слова сказаны были им в раздражении, при котором он вообще не может себя сдерживать. Я предложил ему сесть, заметив, что о поступке его будет доложено Вашему Превосходительству. Он исполнил мое желание, еще раз сказав, что просит извинения перед всем классом, исполнив, что от него требовалось и по тону слов его было видно, что он считает это извинение почти заглаживающим вину. В субботу я остаюсь после 5-го урока дежурным с арестованными учениками, между которыми и Пришвин Михаил (за 2 по географии, по желанию, раньше выраженном г. классным наставником). Передавая ему запись, в которой родители извещались об его аресте, и причин оного, я спросил его, что побудило его к поступку такой важности, и, указав ему на принесенные извинения, спросил его какие вообще представления он имеет о себе и других людях, с которыми ему приходится вступать в отношения. Он высказал, что вообще не считает кого бы то ни было выше себя; что же касается до самого поступка, то он сделан был для того, чтобы выдаться из учеников, показав им, что он способен совершить то, на что никто из них не решился бы. Считая самый поступок выходящим из ряда обычных явлений гимназической жизни, а объяснения,его сопровождавшие, в высшей степени значительными с нравственно-воспитательной точки зрения, я почел cвоим долгом обо всем этом доложить Вашему Превосходительству как высшему руководителю гимназической жизни и хранителю дисциплины в ней.
Преподаватель В. Розанов 20 марта 1889 года".
Порядки в Елецкой гимназии были достаточно строгие. Михаил Пришвин решением педагогического совета был исключен из елецкой гимназии "с волчьим билетом", без права поступления в другое учебное заведение. Вот этот документ:

Свидетельство

Предъявитель сего, бывший ученик IV (четвертого) класса Елецкой гимназии Пришвин Михаил Михайлович, родившийся 23 января 1873 года в с. Борисоглебском Елецкого уезда Орловской губернии, по происхождению сын Потомственного Почетного Гражданина, вероисповедания Православного, до поступления в Елецкую гимназию обучался дома; в Елецкую гимназию поступил в I-й класс по экзамену в июне 1883 года и, обучаясь в означенном учебном заведении, оставался по два года в I и III-ем классах, а именно в I-ом классе Елецкой гимназии в 1883-1884 учебном году по малоуспеваемости в математике и латинском языке, в III-м классе той же гимназии в 1886-1887 учебном году по малоуспеваемости в латинском, греческом и французском языках.
В Елецкой гимназии он, Пришвин Михаил, обучался по 20 марта 1889 года и уволен из нея вследствие постановления педагогического Совета гимназии на основании п.18  11 Правил о взысканиях, утвержденных Г. Министром Народного Просвещения 4 мая 1874 года.
За последний год своего пребывания в Елецкой гимназии Пришвин Михаил при поведении хорошем (4) оказал следующие успехи:
за 3 четверти 1888/89 учебного года
Закон Божий 3 3 3
Русский язык 3 2 2
Латинский язык 2 3 3
Греческий язык 2 3 3
История 3 3 2
География 2 2 2
Французский язык 2 2 2
При поступлении на гражданскую службу он, Пришвин Михаил, как выбывший из IV класса гимназии, не пользуется правом, предоставленным  128 Устава гимназий и прогимназий Высочайше утвержденного 30 июня 1871 года. По отбыванию воинской повинности он, Пришвин Михаил, на основании 2-го пункта 56-й статьи Устава о воинской повинности издания 1886 года:
а) при поступлении на службу по жребию пользуется правом 3- разряда;
б) при поступлении на службу, вольноопределяющимся не пользуется никакими правами.
В удостоверение всего вышеизложенного выдано ему, Пришвину Михаилу, сие свидетельство за надлежащей подписью и с приложением казенной печати.
г. Елец, 1889 года, апреля 4 дня
Гербовая печать Елецкой гимназии
Директор Закс
С подлинным верно:
Письмоводитель Лукашев
Это событие стало переломным в судьбе юноши. Он быстро понял справедливость столь крутой меры. Его приятель и однокашник Алексей Смирнов прислал ему сочувственное письмо, обвиняя в случившемся учителя географии, и получил ответ: "Дорогой Алеша, не вини Розанова, - я сам во всем виноват". А позже Пришвин напишет: "Меня выгоняли из школы потому, что я был неспособен к учению и непослушен".
Размышляя о причинах неудач в гимназии способного от природы мальчика, невольно приходишь к выводу - безотцовщина, отсутствие в семье твердой мужской руки.
В тяжелые послевоенные годы, когда многие сверстники-мальчишки остались без отцов, автору приходилось часто наблюдать подобные картинки и слышать это горькое слово.

Гранит науки

Неизвестно, как сложилась бы дальнейшая судьба юноши, но в Хрущево из Сибири приехал его дядя, старший брат матери Иван Иванович Игнатов, богатый пароходовладелец. Он забрал племянника с собой в Тюмень и устроил там в реальное училище, несмотря на "волчий билет". "Я - племянник богатейшего человека. Учусь в реальном училище не увлекаясь, ни хорошо, ни плохо".
Твердая мужская рука дяди сделала свое дело. В 1892 году Михаил Пришвин успешно окончил шесть классов реального училища, а в следующем, в Елабуге, экстерном успешно сдал экзамен за седьмой, получил аттестат.
Осенью 1893 года двадцатилетний юноша едет в Ригу и поступает там на химико-агрономическое отделение политехникума, считавшегося высшим учебным заведением. Он увлекается химией, изучает труды Менделеева, Бутлерова, Оствальда, мечтает после окончания помогать матери в ее хозяйстве. Судьбе было угодно свести Михаила Пришвина в Риге с пропагандистом марксизма В.Д. Ульрихом, действующей нелегально "школой народных вождей". Здесь он познакомился с модным тогда среди молодежи марксистским учением, читал "Капитал" Маркса и спор Энгельса с Дюрингом, переводил с немецкого историю социализма Меринга и работу Августа Бебеля "Женщина и социализм", стал членом социал-демократического кружка.
"Марксисты меня соблазняли верой в знание, - напишет он впоследствии, - готовностью к определенному и немедленному действию".
В 1897 году студент Пришвин был арестован. Его схватили с поличным при переноске нелегальной литературы. Находясь под следствием, он год просидел в одиночной камере Митавской тюрьмы, а затем был выдворен на три года в Елец под надзор полиции. Здесь он поселился в доме товарища по гимназии Александра Коноплянцева, близко сошелся с еще одним своим бывшим однокашником - Николаем Семашко, так же сосланным на родину в Елец за революционную деятельность и участие в студенческих беспорядках. "Высланный на родину в Елец, продолжаю быть марксистом", - будет вспоминать писатель.
Друзья характеризовали Семашко как необычайно живого и остроумного человека, весельчака, любившего играть на гитаре и балалайке. Он был на год моложе Пришвина, но являлся душой компании. Семашко был потомком известного польского рода. Его мать была сестрой Г.В. Плеханова.
В круг елецких друзей Пришвина в тот период входят также Семен Маслов и Илья Валуйский. Маслов был очень интересным человеком. Сын крестьянина из Ливен, он придерживался радикальных взглядов. В своем дневнике Пришвин называет Семена Маслова "пассивным революционером".
Семья купцов и кожевенных промышленников Валуйских была хорошо известна в Ельце. Мелитон Валуйский первым из ельчан был удостоен звания потомственного почетного гражданина. Он был городским головой, организовал и содержал за свой счет первую пожарную команду в городе. Его сын Илья окончил медицинский факультет университета и стал впоследствии известным хирургом.
Друзья читали нелегальную литературу, много спорили, часто встречались под видом вечеринок, танцевали. Семашко играл на гитаре, Пришвин - на мандолине. Так они и запечатлены на одной из елецких фотографий. Мария Михайловна Введенская, сестра А.М. Коноплянцева, выпускница Бестужевских курсов, вспоминала: "Компания у нас в Ельце была большая и дружная. Сдружились мы еще до того, как к нам пришел Михаил Михайлович... Семашко был одним из главных в нашей компании. В эту компанию вошел и Михаил Михайлович примерно в 1898 году, когда снова вернулся в Елец и поселился у нас. Жил он без всяких претензий, очень скромно, так что жилец он был тихий, но выдумщик необыкновенный".
Проживание в университетских городах Пришвину было запрещено и он ходатайствует перед властями о разрешении выехать за границу для продолжения образования. В 1900 году он получает разрешение и отправляется в Германию. Поначалу полгода он учится на биологическом отделении философского факультета Берлинского университета, затем переезжает в Иену и, наконец, в Лейпциг. Студент слушает лекции биологов Лампрехта и Геккереля, химика Оствальдта, философов Вундта и Паульсена, работает в лабораториях, с увлечением читает Канта и Спинозу, знакомится с европейской культурой.
"1902. Марксизм мой постепенно тает... я учусь на агронома и хочу быть просто полезным для родины человеком".
За два года он заканчивает университет. "Михаил Пришвин из Ельца!" - восклицает ректор при вручении ему диплома агронома.
В эти годы в судьбе Пришвина произошло событие, на всю жизнь оставившее глубокий след в его душе, повлиявшее на его последующее творчество. В Париже он познакомился с Варварой Петровной Измалковой, учившейся в Сорбонском университете. Ее отец был крупным петербургским чиновником. Любовь к Измалковой Пришвин пронес через всю свою жизнь, возвращаясь к ней в своих произведениях и дневниковых воспоминаниях. Поначалу она ответила взаимностью, но предложение руки и сердца не приняла. Купеческий сын из Ельца был, видимо, женихом не ее круга. Краеведам еще предстоит выяснить родственные связи этой семьи с многочисленными Измалковыми в Ельце и Елецком уезде и дальнейшую судьбу Варвары Петровны.
В 1902 году молодой агроном возвращается на родину. Он устраивается помощником Виктора Ивановича Филипьева, ученого лесовода, составлявшего лесную энциклопедию. Филипьев мудрый человек, большой ученый и крупный чиновник министерства земледелия. Он на всю жизнь запомнился Пришвину, оказал на него доброе нравственное влияние. А нравственная поддержка молодому человеку была нужна. Он мучается своей любовью, остро переживает разлуку с В.П. Измалковой. Узнав, что она уехала в Данию, Пришвин добивается туда командировки. "Я сходил с ума и напрягал все силы, чтобы этого не заметили, - запишет он впоследствии в своем дневнике, - и успел: после месячных хлопот я добился командировки в Данию. А когда добился, получил от нее письмо, в котором она намекала, что я с ума сошел, и если я действительно приеду в Данию, то она мне сделает что-то очень скверное... Это письмо сразило меня, я не поехал в Данию, бросил Петербург, и... опустился на дно русской жизни".
С разбитым сердцем он уезжает поближе к родимому краю, в Богородицк Тульской губернии. До Ельца и Венева отсюда рукой подать. Здесь он работает агрономом в имении графа Бобринского. Пришвин с горечью вспоминал первые годы своей самостоятельной жизни: "Боже мой! Какой я был бедный, никаких средств, никакой профессии, марксистское образование и никакого умения, ничего, ничего! И все-таки, несомненно, я мало-помалу справился с собой и вышел в люди".
В конце автобиографического романа "Кащеева цепь" герой сжигает на костре в лесу все, что напоминало о неудавшейся любви: письма невесты, ее фотографию, сухие розы, роскошную белую шелковую, шитую гладью, шаль... "Гори все!".
Шел 1903-й год.

Начало пути

В 1903 году тридцатилетний Михаил Пришвин перебрался в город Клин под Москвой. Работал там земским агрономом, заведовал сельскохозяйственным складом, пропагандировал прогрессивное землепользование, азотные удобрения, плуг вместо допотопной сохи.
Но судьбе было угодно повернуть жизнь Пришвина в новое русло. В том году произошло событие, определившее его призвание. Как-то, ожидая поезда в родной Елец, на одной из станций под Тулой Михаил Михайлович, коротая время, нашел бумагу и карандаш и стал описывать свой парижский роман.
"Первый раз в жизни, - записал он потом в дневнике, - я просто от скуки выдумал себе за чайным столом немного пописать, и вдруг увлекся, и как!.. Это было открытие в моей жизни великое, на всю жизнь.., я бросил все мои образовательные достижения и начал писать".
"Мой друг детства Николай Александрович Семашко, окончив Елецкую гимназию, поступил на медицинский факультет и сделался врачом. Профессия врача потом определила в значительной мере и его поведение: как врач он сделал много добра. И еще больше добра сделал как народный комиссар здравоохранения. Я же после всяких колебаний выбрал себе литературу, и профессия писателя определила в значительной степени и мое поведение. Самое главное в моей профессии было то, что она требовала всего человека, и совмещать занятие искусством слова с чем-нибудь еще для меня было невозможно".
1903 год стал для Пришвина определяющим надолго и в личной жизни. Он фактически женился на Ефросинии Павловне Смогалевой, урожденной Бадыкиной, нанятой им с сослуживцем для домашних услуг.
"Через год после нашей встречи в Париже (с В. П. Измалковой - В.Г.), - пишет он в дневнике, - я сошелся с крестьянкой. Перед тем она сбежала от мужа с годовалым ребенком Яшей. Мы сошлись сначала просто. Потом мне начала нравиться простота ее души, ее привязанность. Мне казалось, что ребенок облагораживает наш союз, что союз может превратиться в семью, и подчас пронизывало счастливое режущее чувство чего-то святого в личном совершенствовании с такой женой. Я научил ее читать, немного писать, устроил в профессиональную школу, так как не ручался за себя. Она выучилась, но продолжала жить со мной. У нас был ребенок, но умер. Теперь скоро будет другой. Яша вырос, стал хорошим мальчуганом, я его люблю. Я привык к этой женщине. Она стала моею женой".
Как бы невольно оправдываясь за этот "неравный брак" Пришвин продолжает: "Ефросинья Павловна была настолько умна и необразованна, что вовсе и не касалась моего духовного мира". Она "вся состоит из сказок и песен". "Через деревенскую женщину я входил в природу, в народ, в русский родной язык, в слово". И позже: "Чем выше духовный мир женщины, тем больше это отталкивание во мне. Лучше Фроси я никого не знаю".
Мать не признала "неравный брак", отлучила сына с женой от Хрущева, несмотря на рождение внука Сергея, отказала в материальной поддержке.
В 1904 году Пришвин работает в Москве, в вегетационной лаборатории Петровской сельскохозяйственной академии. Его научным руководителем был знаменитый ученый, профессор Д.М. Прянишников. Здесь молодой агроном и начинающий писатель впервые пробует составлять и издавать популярные агрономические статьи и брошюры.
В том же году Пришвин, оставив семью, один переезжает в Петербург. Его приглашает туда Александр Михайлович Коноплянцев. Школьный друг и товарищ по революционному кружку в Ельце уже окончил университет, служит в министерстве, а в свободное время увлеченно занимается философией. Он манит Пришвина возможностью издания его сельскохозяйственных книжек, знакомств в кругах столичных литераторов.
Как писатель Михаил Михайлович Пришвин родился в Петербурге. "Моя физическая родина под Ельцом, - напишет он много позднее, - а Ленинград (он был тогда Петербург) стал родиной моей как писателя; тут на Малой Охте написал я свои первые книги "В краю непуганых птиц" и "Колобок".
Забрав двоих детей, сюда, в Петербург, неожиданно для Пришвина приезжает Ефросиния Павловна. Семья объединилась и переехала за город, где был лесной институт. Жизнь не баловала. "Как жутко вспомнить то далекое время в трущобах Петербургского лесного института - ту елку с умирающим ребенком..." Под Рождество умер первый сын Сергей. А в следующем 1906-м родился Лев. Чтобы как-то прокормить семью, Пришвин работает на опытных сельскохозяйственных станциях "Заполье" и "Череменецкий монастырь", сотрудничает в журнале "Опытная агрономия". Ему удается опубликовать ряд статей и брошюр по агрономии: "Удобрение полей и лугов", "Картофель в полевой и огородной культуре", "О разведении раков". Он пробует себя на поприще журналистики, работая корреспондентом в газетах "Речь", "Утро России", "Русские ведомости".
Пришвин ставит себе нелегкую задачу для начинающего: жить только писательским трудом. "Мой друг А.М. Коноплянцев, - записывает он, - разделил свою жизнь на две: одна жизнь отдается службе, другая любимому делу... После же этой службы для хлеба он занимался литературой для души. Огромное большинство людей интеллигентных так именно и жило. Мне пришло в голову, глядя на них, что это в корне безнравственное дело разделять свой труд на "для души и для хлеба". Вовсе не понимая тогда всей глубины этого подвига - достигать нераздельной жизни, я стал заниматься только любимым делом - писать и только писанием зарабатывать себе деньги". Такое решение поставило его в трудное материальное положение. "В молодости, - вспоминал он, - чтобы сделаться настоящим писателем, а не поденщиком литературы, я терпел нужду".
Начало журналистской деятельности Пришвина, длившейся до 1918 года, связано с Ельцом и Хрущевом. Осенью 1905 года, в разгар первой русской революции, он побывал на родине, общался со своими земляками, видел как помещики покидают свои имения, слушал бесконечные разговоры на тему: "мужики идут". Деревня ожидала царского манифеста, что землю "от помещиков отбирать будут". Вернувшись в Питер, он опубликовал в газете "Русские ведомости" большую статью "Манифест 17 октября в деревне". В ней рассказал о глубоком социальном кризисе, привел "море фактов, поднятых местной жизнью", отразил недоумение в деревне по поводу раздела земли: "Кругом говорят о нарезке, а в манифесте ничего не сказано".
1905 год памятен в жизни писателя еще одним событием. С этого года он начинает вести регулярные дневниковые записи и ведет их до конца жизни. Они охватывают полстолетия его творческой жизни. Их объем очень велик. Он мог бы составить около 25 томов. Запланировано издание дневников Пришвина. Три тома уже увидели свет в издательстве "Московский рабочий". Дореволюционные дневники - это разрозненные записи на отдельных листках, "клочки", как называл их сам писатель. Они разложены по отдельным папкам. Важное место среди этих материалов занимает "Хрущевская папка", отображающая жизнь на родине автора. Второй и третий тома изданных дневников охватывают 1918 - 1919 и1920 - 1922 годы. Для нас они наиболее ценны. Большую часть этого драматического периода в истории России и в жизни писателя Пришвин живет в Хрущеве и Ельце. Он становится невольным свидетелем событий революции и гражданской войны в Елецком уезде, правдиво отображает их в своих дневниковых записях.
Дневники отражают наблюдения автора, факты его личной жизни, воспоминания о прошлом, глубокие размышления писателя о творчестве, о судьбах России. Он не планировал их издавать и потому доверял бумаге самое сокровенное. Многие дневниковые записи использованы Пришвиным в качестве основы его повестей, рассказов и очерков. Но большая часть его дневников была своеобразной тайной писателя за семью печатями. Когда читаешь их, невольно приходит мысль, что, окажись они в руках властей, их автору пришлось бы уже без ружья путешествовать по дальним лесам России. Нельзя не согласиться с пришвинистами, изучавшими его дневники, что в них "певец природы" встает великим русским писателем, мыслителем и гражданином.

Признание

В конце 1906 года журнал "Родник" публикует рассказ Пришвина "Сашок". Образ человека, слитого с природой, с цельной душой, страстного охотника на перепелов был связан с воспоминаниями детства и елецкой родины. Это была новая тема, близкая по духу будущему творчеству писателя. В том же году судьба свела его с людьми, изучавшими истоки народного творчества. Исследователи считают, что в период реакции, наступившей после революции 1905 года, многие деятели культуры обратились к прошлому России, к истокам народной жизни, к истории, этнографии.
"Бедная жизнь составителя сельскохозяйственных книжек, - вспоминал Пришвин, - забросила меня на Малую Охту. Тут в одной из лачуг я встретился с этнографом нашего Севера Ончуковым, который навел меня на мысль отправиться на Север за сказками. Он указал мне и место - Выговский край, по которому прошел впоследствии Беломорский канал. Ончуков познакомил меня с академиком Шахматовым, показавшим приемы записи фольклора".
Пришвину посчастливилось в Олонецком крае встретить местного сельского учителя П.П. Ползунова, страстного охотника, рыболова, краеведа. Петр Петрович только что купил фотоаппарат и они вместе начали осваивать новую для них технику. Из своего путешествия Пришвин привез не только интересные записи, но и отличные фотографии недалекого, но неизвестного петербуржцам Выговского края. И вскоре в издательстве Девриена вышла богато оформленная книжка Михаила Михайловича Пришвина "В краю непуганых птиц". На титульном листе значилось: "С 66 рисунками по снимкам с натуры автора и П.П. Ползунова". Интересная книга получила признание. Пришвин был избран действительным членом Российского географического общества, познакомился с его председателем известным путешественником Семеновым Тян-Шанским.
Улучшилось материальное положение писателя. "Когда я принес домой на Охту золото, полученное мною от Девриена за мою книгу, я был потрясен возможностью ездить к непуганым птицам, получать за это признание".
Российское географическое общество поручило своему действительному члену совершить новое путешествие по европейскому Северу. "Вскоре после первого опыта я решил сделать второй, - вспоминал писатель, - и буквально с грошом в кармане, с ружьем и удочкой отправился в большое летнее путешествие по Белому морю, Северному океану и вокруг Норвегии". Пришвин прошел пешком 230 верст, две недели плавал с рыбаками, жил с ними у Мурманских берегов, а потом уплыл в Норвегию и обогнул Скандинавский полуостров. Результатом этого путешествия была новая книга "За волшебным колобком".
В 1908 году Пришвин весну проводит в Хрущеве, лето в деревне Шершнево Смоленской губернии, зиму опять в Петербурге. Он знакомится с ученым-натуралистом К. Н. Давыдовым. Константин Николаевич только что вернулся из научной экспедиции в Индонезию. Пришвин и Давыдов вместе отправляются путешествовать в Заволжье, к Светлому озеру. В народе оно звалось Светлояром. Об озере издавна жила легенда, что, спасаясь от татарского нашествия, в него опустился город Китеж. "У стен града невидимого" - так назвал Пришвин свою повесть об этом путешествии по лесным тропинкам к озеру Светлояру.
Литературная известность постепенно приходит к молодому писателю. Расширяется круг его знакомств. Он сближается с Религиозно-философским обществом, посещает его собрания. Общество объединяло людей разных профессий, различного общественного положения. Среди них были писатели и художники, ученые и политические деятели, студенты и рабочие, православные священники и сектанты, представители разных политических партий. "Религиозно-философское общество, - писал Пришвин, - это мастерская, где выделывались крылья поэтов. Крылья поэтов последнее время все более или менее искусственные. Ремизов делает себя из археологии, Клюев из хлыстовства, Андрей Белый из оккультизма, Брюсов из Пушкина". Здесь появляются Александр Блок и Сергей Городецкий, Василий Розанов и Павел Флоренский, Дмитрий Мережковский и Зинаида Гиппиус.
"Состоялось свидание с Розановым, - записал Пришвин в своем дневнике.
- Пришвин был тихий мальчик, очень красивый.
- А я бунтарь.
- У меня с одним Пришвиным история была.
- Это я самый.
- Как?
Встретились два господина, одному 54 года, другому 36, два писателя, один в славе, другой робко начинающий. Двадцать лет тому назад один сидел в кожуре учителя географии, другой стоял возле доски и не хотел отвечать урока.
- Это было когда-то. Я не мог поступить иначе: или вы, или я. Я посоветовался с Кедринским. Он сказал: "Напишите докладную записку". Я написал. Вас убрали в 24 часа. Это был единственный случай. Голубчик Пришвин, простите меня, только это пошло вам на пользу!".
1909 год. Писатель весной посещает родное Хрущево. В купе вагона он знакомится с поэтом Максимилианом Волошиным. Они говорят о путешествиях, о северных и южных пустынях. Родина настраивает на лирический лад: "Девочка звенит коклюшками. Коклюшки ясеневые, гладкие, звонкие: Старается".
Март. "Какая бывает весной ночь перед морозом!.. Вышел вчера на балкон, и вот звезды: Глянул и заблудился на небе:" Он смотрит и описывает кулачные бои под Ельцом. А в конце апреля в саду родного имения слушает соловьиные трели. "Неужели это напрасно тысячелетия просвистел соловей в саду?" - записывает он в дневнике. Пришвин встречается со Стаховичами, посещает Лебедянь, ездит в село Крутое. Перед выездом в Петербург он записывает в дневнике: "Не забыть последний день в Хрущеве: пришел в лес и заметил, что все ландыши цветут". Запах ландыша на родной земле увозил он с собой в столицу.
Август 1909 года. Пришвин отправляется путешествовать по Киргизии. Видимо, беседы с Волошиным о южных пустынях были не случайны. Страстный охотник мечтает увидеть горных козлов - архаров. Полтора месяца он на лошадях и верблюдах продвигается от Павлодара до Каркаралинска. Путевой дневник, с которым он вернулся в Петербург, стал основой поэтической повести "Черный араб", одного из лучших произведений писателя, названного им поэмой. Успех повести был полный. "Вот как надо писать путевое, мимоидущее", - откликнулся Горький. Пришвин становится признанным писателем.
Он решается послать свои книги в Англию Варваре Петровне Измалковой: "Помните свои слова: "Мое лучшее, да, лучшее навсегда останется с Вами?" Помните?" Много позже он запишет в дневнике: "Как великие однолюбы, я все-таки про себя ее ждал, и она постоянно ко мне приходила во сне".
Весну 1910 года писатель вновь проводит на родине. Затем Брынь, Белев и опять Петербург. Он пишет "Крутоярский зверь" и "Птичье кладбище".
1911 год. Горестное событие: в возрасте 44 лет умирает старший брат Александр. В том году Пришвин побывал в Смоленской губернии, Костроме, жил в Новгороде. "Иван Осляничек" - так назовет он свою очередную повесть.
В 1911 году Горький предложил Пришвину издать в "Знании" свои сочинения. В течение 1912 - 1914 вышли три тома. Завязалась постоянная переписка с Алексеем Максимовичем. Добрые отношения с ним Пришвин поддерживал до самой кончины последнего.
"В Петербурге жить не по средствам... Ефросиния Павловна не столичная дама..." Эти дневниковые записи проливают свет на вопрос, почему писатель часто меняет место жительства, переезжает с семьей с места на место, нигде не оседая надолго. Кроме того, его манят охотничьи угодья, возможность заниматься любимым делом. Встретив весну 1908 года в родном Хрущеве, лето он проводит в деревне Шершнево под Смоленском, зиму живет в Петербурге. В следующем году весной опять едет на родину, летом - в деревню Брынь Смоленской губернии. В 1911 едет проведать родственников по матери в Белев, а затем на три года задерживается под Новгородом в деревнях Лаптево, Мшага, Песочки, временами наезжая в Хрущево, Елец, Петербург.
В 1912 году увидел свет "Никон Староколенный". В 1913-м выходит в свет книга Пришвина "Заворошка", куда вошли его лучшие газетные рассказы, статьи и корреспонденции.

И снова на родину

Начало первой мировой войны писатель встретил в деревне Песочки. А 2 ноября 1914 года, в возрасте 72 лет в Хрущеве скончалась мать Пришвина Мария Ивановна, урожденная Игнатова. Большая семья начала рушиться. В январе 1915 года сорокадвухлетний Пришвин возвращается в Петербург и через месяц отправляется на Карпаты в действующую армию военным корреспондентом газеты "Русские ведомости". Через месяц он возвращается в столицу.
После смерти матери по ее завещанию было разделено имение Хрущево. Михаилу достался участок земли, на котором он решил построить дом и навсегда поселиться на родине. Пришвин вернулся в Елец корреспондентом петербургских газет. "Я водворился в родной город, поселился в той самой квартире, где жил во время своего ученья, куда пришел однажды, выгнанный из гимназии". Эта запись сделана в ноябре 1915 года. Он начал "это странное дело - постройку дома во время войны". Стройка затягивается, близится зима. "Если не удастся осенью построиться, то нужно перебиваться как-нибудь..." Воодушевленный возвращением на родину, встречами с друзьями и близкими Пришвин много пишет, осмысливает происходящее. Елецкие дневники писателя - кладовая интереснейших сведений о жизни провинциального города, его порядках и нравах, о драматических событиях в нем в годину тяжких испытаний.
"Нечего тратить энергию на строительство в такое время дома, - решает он. Зимую опять в Песочках". Пришвин уезжает из Ельца, но он еще вернется.
Весна 1916 года. Писатель вновь возвращается на родину, достраивает дом, перевозит семью и с увлечением занимается сельским хозяйством. Пятого мая он записывает в дневнике:
"Давно посеяли клевер, овес, картофель, свеклу, просо, теперь кое-где у крестьян досаживают картошку, еще через неделю с посевом будет кончено.
Нехотя, а растет, и с поля возвращаешься, исполненный радостью, которая не считается с мыслями, радостью, насыщенной влагой теплой, пахучей, покрытой цветами земли".
Писатель зорко вглядывается в тревожную обстановку в России, размышляет о судьбах своей Родины: "Несчастной любовью люблю я свою родину и ни да, ни нет я от нее всю жизнь не слышу, имея всю жизнь перед глазами какое-то чудище, разделяющее меня с родиной...
Наш центральный земледельческий район только по богатству почвы земледельческий и потому что все тут этим занимаются. А в смысле техническом он, может быть, самый неземледельческий. Вы, конечно, замечали, если путешествовали по Руси, что чем лучше у нас почва, тем хуже на ней живут люди. Вероятно, это потому, что за хорошую почву было больше борьбы человека с человеком, помещика с мужиком. Малоземелье, община в связи с правовым порядком истощили мужика, а вместе с тем истощили и помещика".
И вот запись, сделанная в Ельце накануне революции. Она поражает глубиной мысли:
"Сколько же лет пройдет, пока волны общества размоют утес неограниченной власти - трудно сказать! Как в личной жизни, так и в общественной бывают разные столкновения, возникают вопросы, которые, как ни думай, все равно не одумаешь за свою жизнь, и решаются эти вопросы после и другими людьми.
Эти вопросы - наше духовное наследство грядущим поколениям".
На зиму Пришвин уезжает в Петроград. Здесь он становится свидетелем Февральской революции, падения монархии. Он делегат временного комитета Государственной думы в Елецком уезде. И с 9 апреля писатель снова в Хрущеве, в своем новом доме.
В Государственном архиве Липецкой области хранятся "Анкеты для описания каждой экономии бывших частновладельцев". Одна из них касается имения "бывшего помещика Михаила Михайловича Пришвина при сельце Хрущево-Левшино Соловьевской волости". Документ составлен 14 августа 1918 года. В описи имения названы: дом деревянный крытый железом, длиной 18 и шириной 12 аршин (12,8 на 8,5 метров или 109 квадратных метров по современному счету - В.Г.); кухня, крытая соломой, 7 на 6 аршин (21 кв. м); скотный двор каменный 60 на 40 аршин, одна сторона покрыта железом, вторая - раскрыта; выход каменный. Выходами в елецкой округе называют погреба, подвалы с наклонными рукавами. Для сравнения, отцовский деревянный дом, доставшийся при разделе сестре Лидии, был размером 40 на 21 аршин, или в четыре раза больше. В "Описи мертвого инвентаря М.М. Пришвина" также подробные сведения о хозяйстве писателя: два плуга, одно- и "двухлемяжный", железная борона, полок на полном ходу, сани-козырки, бегунки, веялка неисправная, два хомута, две рабочих дуги, да две рабочих седелки. За прошедшие 80 лет многие слова крестьянского хозяйства вышли из употребления. Теперь уже мало кто знает, что полок - это плоская телега или повозка для повседневных нужд, козырки - небольшие городские сани с высоко загнутыми впереди полозьями, бегунки - легкий возок для езды рысью, а дуга и седёлка вместе с хомутом - главные предметы конской упряжи или сбруи.
Пришвин явно гордился построенным домом:
"Терраска у меня крытая, с перилами и столбиками, будто рубка на пароходе. Вечером, бывает, когда спать лягут все и тихо сядешь и оглянешься возле себя - вот деревья распускаются, другой раз сядешь и смотришь - деревья цветут, а то вот уже и пожелтели и листья на террасе лежат, и кажется, будто плывешь куда-то - куда?"
Пришвин самозабвенно работает на родной земле, радуется результатам своего труда. Вот дневниковые записи 1917 года:
"16 июля. За отбивкой косы. Упрямая работа: тюканье стальным молотком по узкому жалу:
8 августа. Сухо, сухо. Гудит молотьба на деревне. А сеять мы перестали: очень сухо. Как отсеюсь, так и нырну в Питер:
20 августа. Три дня не был в поле и вышел и увидал свое дело, я работал простуженный, ходил с пудовым лукошком семян на шее, швырял семена: А вот теперь, - о, какая радость! - я глянул на поле после дождя по солнышку: рожь уже вышла из краски, внизу была розовая, вверху зеленая и на каждом зеленом листике висела капля сияющая, как алмаз".
Приходилось не раз слышать, что Михаил Михайлович Пришвин не любил своей елецкой родины. Кому-то из столичных литературоведов было выгодно поддерживать такое мнение. Ссылались на его разговор с Семашко, записанный значительно позже в дневнике. Вот эта запись:
"И вот в 1906 году, когда вышла в превосходном издании моя первая книга "В краю непуганых птиц", мне под величайшим секретом сказали, что из эмиграции нелегально приехал Н.А. Семашко и приглашает меня на свидание...
- Ты что же теперь делаешь?
- Пишу.
- И это все?
- Все, конечно. Агрономию я бросил: не могу совместить.
- И удовлетворяет?
- Да, я хочу писать о том, что я люблю, - моя первая книга посвящена родине.
- Нам не любить теперь надо родину, а ненавидеть.
- Нашу елецкую родину я и не люблю.
- Ты всегда имел склонность мыслить по-обывательски. Разве я об Ельце говорю?
- Нет, я не обыватель, а только склонен мыслить образами: моя родина не Елец, а в краю непуганых птиц. Я верю, что такая моя родина существует, и я люблю ее беззаветно.
- А революция?
- Революция не любовь, а дело, моя любовь включает и революцию, поскольку она есть движение. Если бы мне можно было участвовать в революции, как Рудин, я бы не отказался от такого мгновения и, может быть, давно погиб бы на Красной Пресне. Но делать это медленно, организовывать, выжидать, копить в себе силу ненависти, молить неведомого бога о мщении - я этого не могу, не способен.
- К чему же ты способен?
- К такому же медленному накоплению любви в слове. Это тоже нелегко".
Отметим, что эти строки написаны значительно позже, по воспоминаниям. Большевики уже пришли к власти и надо было себе и другим объяснить, почему бывший политический узник Митавской тюрьмы отошел от революционного движения. Ненависть к родине на языке большевика Семашко - это отрицание ее социального строя. Вспомним пораженческую позицию Ленина во время первой мировой войны. Воспоминание о елецкой родине для обоих собеседников -невольное напоминание о различном классовом происхождении: разночинца Семашко и "почти помещика" Пришвина. И писателю было нужно отмежеваться от прошлого.
Забегая вперед, хочу отвести и другой довод сторонников отсутствия у Пришвина любви к елецкой родине. Утверждают, что после пресловутого выселения его из Ельца, писатель ни разу не приехал на родину. А к кому было ехать? Все родные умерли, имение разграблено, дом снесен. Но живы еще среди людей воспоминания, что ты из богатых купцов и помещик. А это могло иметь очень неприятные последствия в то суровое время. Не баловали тогда себя визитами в Елец ни Стаховичи, ни Валуйские, ни Заусайловы. А если кто и приезжал, то тайком, прячась от широких людских глаз. Думается, можно понять их поведение. Не отсутствие любви к родному Ельцу было тому причиной, а условия тогдашней жизни.
"Хрущевское эсэрство" - так подведет писатель итог своего пребывания на родине в 1917 году.

"Как жить дальше?.."

Первого сентября 1917 года Пришвин снова в Петрограде. Встречается с Горьким, Шаляпиным, готовит свое собрание сочинений, работает в газете "Воля народа" редактором литературного отдела. Ефросиния Павловна с детьми остается в Хрущеве.
Октябрьскую революцию он не принимает: "Вся-то пыль земная, весь мусор, хлам мчится в хвосте кометы Ленина". Свое сорокапятилетие писатель чуть было не встретил в тюрьме. В тюремном дневнике, опубликованном только в 1994 году, он так описывает события 2-го января 1918 года:
"Двенадцать Соломонов редакции нашей газеты со всеми хроникерами, корректорами, конторщиками редакции и типографии и со всеми случайными посетителями редакции и даже теми, кто зашел в контору газету купить, - были внезапно арестованы в 3 часа дня 2-го января.
Во время ареста три присутствующие в редакции члена Учредительного Собрания сказали:
- Мы члены Учредительного Собрания.
И про меня кто-то сказал:
- Это известный писатель!
Арестующий комиссар ответил:
-- С 25-го это не признается".
Здесь то и случился у писателя первый конфликт с новой властью, с ее комиссаром "комиссии по борьбе с контрреволюцией и саботажем" Друговым:
"И потребовал мой портфель. Я сказал, что портфель наполнен рукописями поэтов и писателей и передать их не могу. Я не член Учредительного Собрания, не член партии, даже не член редакции, в чем же мог выразиться мой пафос, как не в защите Литературного портфеля. И я его защищал:
- Я не дам!
И добился того, что его решили оставить при мне, но приложить печать к застежке. Сургуча не было, взяли свечу и накапали и загадили портфель.
- Товарищ! - начал говорить капавший.
Я сказал:
- Вам я не товарищ: вы раб, а я господин.
Я хотел этим сказать, что насильник, по моим взглядам, есть раб: взявший меч, от меча и погибнет.
- Вы раб, а я господин!
На это комиссар ответил:
- Так я и знал, что вы настоящий буржуй!
И отобрали у меня портфель со всеми стихами и рассказами.
В этом и ужас: мы не понимали друг друга".
На глазах писателя рушится уклад жизни, бурлит политический котел, газеты закрывают, бешено растут цены, надвигается угроза голода. 30 января Пришвин запишет в своем дневнике: "Чан. Теперь стало совсем ясно, что выходить во имя человеческой личности против большевиков невозможно: чан кипит и будет кипеть до конца, самое большое, что можно -- это подойти к этому краю чана и подумать: "что, если и я брошусь в чан?".
Как жить дальше? - задает он вопрос, - и сам отвечает: "Мышкой,- говорю,- мышкой:" И писатель стремится на родину, чтобы вновь припасть к земле, дающей силы. 13 апреля он выезжает из Петрограда, с большими мытарствами через пять дней в телячьем вагоне добирается до Ельца и видит весеннее Хрущево.
"Мой хутор маленький, в девятнадцать десятин, с посевом клевера и отличается, как образованный офицер от земледельческой армии: он буржуазен, потому что отличается от всей массы трехполья".
На хуторе его ждут горькие разочарования. Уже 22 апреля он записывает в дневнике: "Мужики отняли у меня все, и землю полевую, и пастбище, и даже сад, я сижу в своем доме, как в тюрьме, и вечером непременно ставлю на окна доски из опасения выстрела какого-нибудь бродяги. Дня три я очень горевал и весны для меня не было, хотя солнце светило богатое, весеннее. Оно было для меня будто черное. И зеленую траву (с чистого поля!) я не видел, и что птички пели, - я с детства знаю и люблю каждую, - не слыхал и записал в дневник свой так: "Звезда жизни моей единственная почернела, а коровушку мою принципиально зарезали мужики".
Пришвин продолжает посылать свои статьи в газеты с рассказами о сельской жизни, но публиковать их становится все сложнее. 4 мая 1918 года газета "Раннее утро" напечатала его статью "Мужицкий рай", рассказывающую о положении крестьян в селе Хрущево. "Завтра погибнет мой сад под ударами мужицких топоров, -- записывает Пришвин в дневнике, -- но сегодня он прекрасен и я люблю его, и он мой. Прощаюсь с садом и ухожу..."
Его память вновь и вновь возвращается к первой любви -- В.П. Измалковой: "Вижу никогда больше не приснится -- не привидится моя Грезица, единственная невеста. Как я этого раньше желал! А когда пришло -- стало тупо жить, и в природе я стал будто зверь без чутья".
Вдумаемся, дорогой читатель, в обращение отчаявшегося писателя к нашему поколению:
"Неведомый друг мой с книжкой в руке, вам пишу это письмо из недр простого русского народа, который отогнал далеко от себя лучших друзей своих.
Какая пустыня вокруг меня! Вижу, вон идет в церковь народ, двое остановились у моих ворот, один поднял руку вверх и быстро опустил ее вниз -- я понимаю, он сказал:
-- Разорен дочиста!"
Семья писателя оказалась без средств, на грани нищеты. Чтобы как-то содержать ее, он устраивается библиотекарем в соседнем селе Степановке. А тут еще решение Елецкого совдепа "о выселении помещика М.М. Пришвина". 6 октября он запишет в дневнике: "Вчера в мое отсутствие (ездил хлопотать, чтобы не выгнали) -- пришла "выдворительная".
Положив в ягдташ свои дневники, фотоаппарат, он пешком уходит из Хрущева в Елец. Останавливается в доме своего друга и однокашника по гимназии Александра Михайловича Коноплянцева. Дом Коноплянцевых в Детском переулке, 20, сохранился до нашего времени.

"Холод хуже голода..."

В городе расстрелы, тревожная обстановка, угроза немецкого наступления с юга. Пройдя за сутки полтораста верст, немцы взяли Валуйки. При таких темпах наступления их можно было через два дня ожидать в Ельце. Власти готовятся к обороне. Елецкий Совет народных комиссаров 25 мая 1918 года постановил: "передать всю полноту революционной власти двум народным диктаторам - Ивану Горшкову и Михаилу Бутову, которым отныне вверяется распоряжение жизнью, смертью и достоянием граждан", - сообщала "Советская газета" Ельца.
В середине лета Пришвин по литературным делам наведывается в Москву, куда уже переехало советское правительство, встречается с Н.А. Семашко, наркомом здравоохранения, рассказывает ему о делах елецких.
"Не забыть, что после изображения мною большевистских зверств, Семашко сказал: "Совершается большое дело". "Мое впечатление от Н.А., что он человек очень страдающий, а не довольный", - запишет он в дневнике. "Преступление Ленина состоит в том, что он подкупил народ простой русский, соблазнил его". В начале августа писатель возвращается в Елец.
Прокормить семью становится невозможно и Ефросиния Павловна, забрав младшего сына Петра, уезжает на родину, к матери в Смоленскую губернию. Отец со старшим Лёвой остается в Ельце. Пришвину сорок пять лет, он в расцвете сил, но страна в развале и литературный труд не дает средств к существованию, негде напечатать свои повести и рассказы. Возможность кормиться крестьянским трудом тоже отнята. Как быть?" "Литература - зеркало жизни, - запишет он в своем дневнике 31 декабря 1918 года. Разбитое зеркало".
1919 год начался для писателя службой библиотекаря в деревне Рябинки. "Деревня поет "Интернационал", я читаю там свой рассказ "Адам", ссора с деревенскими большевиками" - запишет он в дневнике. В самом начале года - горестные известия. "Брат мой лежит, умирает, раненный в грудь..." - записывает он 3 января. А в конце месяца из Тамбовской губернии пришла бумага, что Николай Михайлович Пришвин, 49 лет, скончался в "советской больнице".
Годы революции и гражданской войны, пули и тиф стали роковыми для большой некогда семьи. В 1919-м умер брат Сергей, и в том же году на фронте гражданской войны, в юношеском возрасте погиб сын Ефросинии Павловны Яков Смогалев, к которому Пришвин был по-отцовски привязан. 7 декабря в елецком "Красном кресте", ныне первая городская больница, от тифа, "умученная холодом и голодом" скончалась сестра Лидия, "сохраненная девичья душа". Михаил Михайлович похоронил ее рядом с братом Александром.
Тиски голода и холода все сильнее сжимают писателя. "Я достал себе 10 ф. [фунтов, 4 кг - В.Г.] пшена, и мне хорошо - пшено желтое, зернышко к зернышку - я радуюсь. Я достал себе 5 ф. cвежины и немного соли, учусь солить ее, сложив в ящичек, ночью беспокойно просыпался, не тронут ли крысы, ставил на шкап, сомнение - рассолил..."
"Холод хуже голода... Мне кто-то мешает, меня кто-то вяжет, студит, чужой, совершенно посторонний вошел в мою интимнейшую жизнь и не дает мне думать, не дает мне писать и любить вечно любимое. Холод - злодей стал мне на пути.
Гремит лед: самовар насыпают. В тулупе - пишу.
Встаешь угретый и как вор - сырой.
Я бы знал, как бороться с тобой, враг мой, да лыжи мои украли, а ружье реквизировали". "Говорят, что четверть населения Ельца спит на соломе, в валенках в помещениях, более месяца неотапливаемых - источник эпидемии тифа".
Мысли писателя невольно возвращаются к недавнему прошлому: "Бывало, пишешь рассказы и себя чувствуешь существующим для переноса жизни в какое-то зеркало Светлой Европы, светила мира, а типографии, издатели, критики литературного общества, кружки и т. д. - все это помощники мои. Теперь все связи разорваны, а та связь, высшая, еще не найдена".
Писатель предлагает новым елецким властям свои услуги в качестве учителя русского языка и географии. Он преподает в "трудовой школе второй ступени", в том же здании бывшей мужской гимназии (ныне школа ? 1), из которого тридцать лет назад был изгнан с "волчьим билетом" "за дерзость преподавателю во время урока, соединенную с угрозой".
По поручению отдела народного образования писатель пытается спасти от разграбления библиотеки из барских усадеб. И первой в его плане стоит библиотека Стаховичей. Он ездит по селам Елецкого уезда, посещает бывшие помещичьи имения: Петровское, Ананьево, Рябинки, Секретарку, Хмелинец, Афанасьево-Петровское. По делу спасения книг Стаховичей встречается с Надеждой Александровной Огаревой - сестрой бывших предводителей дворянства.
В своих поездках он наблюдает и описывает порядки в новых советских учреждениях: "В канцелярии Райкома часы рококо с кругленькими ангелами, на шифоньере Ампир, заваленный газетами "Вестник Бедноты". Возле него на голубом диване с волнистою спинкою, на грязной подушке, накрывшись тулупом, лежит председатель коммунистической ячейки. На лежанке с изразцами спит-храпит бородатый мужик в шапке- маньчжурке, раскоряча колени, и почесывает во сне между ногами... Мягкая мебель собрана из имений Хвостова, Бехтеева, Лопатина, Челищева, Поповки. Великолепные часы с инкрустацией... Барометр ртутный у окна..."
Воспоминание о Дуничке навевает ему поездка в Казаки: "У нее тут, в Казаках, был домик, она купила его, приехав из-за границы, с целью устроиться здесь для дела - подвига среди народа".
Писатель размышляет по поводу вскрытия в Ельце мощей Тихона Задонского, неоднократно возвращается в своем дневнике к этой теме, пророчески звучат его слова: "Вот разобрали мощи Тихона Задонского, народ ответил на это верой, что Тихон Задонский ушел и стал невидим... Мы отданы року и молчим, потому что нельзя говорить: мы виноваты в попущении, мы должны молчать, пока наше страдание не окончится, пока рок не насытится и уйдет: ему пищи не будет. Тогда вдруг все мы скажем:
-- Да воскреснет Бог!"
"Пример поругания мощей Тихона Задонского и встречная легенда, что "батюшка ушел!", показывают всю бесполезность борьбы с религией таким способом".
Отчаяние порой охватывает писателя, и он взывает к нам - его потомкам и читателям: "Я пишу в свой дневник, но завтра я погибну от эпидемии тифа и никто не поймет моих записей, не разберется в них. Я не знаю даже, [как] сохранить эти записи от гибели, почти неизбежной: разве я не видел тысячей тетрадей, написанных кем-то и теперь брошенных в печь, в погреба, наполненные водой, на дороги: письмами матери моей оклеены стены какой-то избушки:
Тропа моя обрывается, я поминутно оглядываюсь, стараясь связать конец ее с подобным началом тропы впереди, вот совсем ее нет, и на снегу виден единственный след мой, и поземок на глазах заметает и мой единственный след.
Друг мой! Существуешь ли ты где-нибудь, ожидаешь ли, что я приду к тебе?
Я не жду твоей помощи, нет! Я сам приду к тебе, только жди, жди меня!
Только бы знать, что ты ждешь меня!"
В марте писатель получил известие о рождении сына Михаила.
Пришвина интересует родной край. Он составляет план исследования берегов Быстрой Сосны и Тихого Дона, читает лекции о краеведении, пишет статьи. "Цель моих статей - указать такой путь, чтобы каждый, прочитав и обдумав написанное мной, мог бы немедленно приступить к делу изучения своего края. В основу своего дела я положил чувство прекрасного, настоящая красота есть пища души". Весенние хождения по делам краеведения он назовет образно: "Соловей на кладбище", или шутливо: "Эксперт по делам археологии".
От Коноплянцевых писатель переселяется к Истоминым, а затем устраивается в доме Кожуховых. Пришвин с сыном живет "коммуной" с семьей преподавателя Сытина Владимира Викторовича (жена Анна Николаевна и дочь Ольга), с которым они мечтали перебраться на Кавказ и пережить там тяжкие времена.
В елецких дневниках Михаила Михайловича Пришвина за 1919 год - большой пробел. 20 апреля он записывает: "Второй день Пасхи. Читаю Бунина - малокровный дворянский сын, а про себя думаю: я потомок радостного лавочника (испорченный пан).
Два плана: сцепиться с жизнью местной делом или удрать".
А следующая запись датируется уже 22 сентября. Составители утверждают, что дневниковая тетрадь "Нашествие Мамонтова" (апрель - сентябрь) утрачена. Что могло случиться с дневниками, описывающими наиболее драматическую страницу гражданской войны в Ельце? Писатель так ценил и берег свои бумаги! В 1909 году в селе Брыни, где хотел обосноваться Пришвин, вспыхнул пожар. Прибежавший писатель, не задумываясь, бросился в горящий дом и спас единственное - свои дневники и рукописи. Так что небрежность в хранении исключена.
28 августа в Елец прорвался конный корпус Константина Константиновича Мамонтова (1869 - 1920), входивший в "Вооруженные силы Юга России". Белый генерал организовал рейд по тылам красного Южного Фронта. Мамонтовцы пробыли в Ельце по 5 сентября, взорвали железнодорожный мост, разрушили станцию, разогнали советскую власть. Можно предположить, на чьей стороне оказались симпатии натерпевшегося писателя, как оценил он этот беспримерный рейд. Большую опасность представляло хранение такой рукописи, особенно в годы политических репрессий. И не исключено, что писатель ее благоразумно уничтожил.

У Ивана Кожухова

По дневниковым записям и рассказам писателя есть основания утверждать, что во время нашествия Мамонтова Пришвин жил в доме купца Ивана Сергеевича Кожухова, своего однокашника по гимназии.
"22 сентября. Уехал благородный человек Иван Сергеевич, и родственники (черви мещанства) бросились его грабить:" "Обыск и реквизиция в квартире Кожухова: следователь Гордон (ложь), сыщики (по карманам, очки потеряли) и нужно "быть с ними вежливым".
Иван Сергеевич Кожухов был очень известным человеком в городе, он - автор книги о Ельце, изданной в 1911 году. Удивительно длинный библиографический список в ее конце выдает широко образованного человека. "Был у нас такой Иван, купеческий сын в Ельце, Сергеевич по отчеству и прозывался Кожуховым, - читаем в дневнике, - счастливый малый! И собой не хорош, лопоухий какой-то, и нет у него никакого образования, а кажется и собой хорош, и окончил всякие университеты. Он все имущество свое родовое раз потерял до нитки и тут же ему было дано:"
Пришвин даже немного ревновал к большой популярности своего приятеля. Вот страничка из дневника писателя от августа 1922 года:
"Повесть про Ивана Сергеевича Кожухова.
Милый Иван Сергеевич! и не выдумываю ли я его недостатки, правда, не я ли это [виноват] в том, что мне кажется его недостатком? Вот что меня раздражало всегда: сидите вы с ним в комнате вдвоем, беседуете задушевно, и такая радость вас охватывает, что нашли вы себе друга такого умного, такого верного и такого русского; в простоте душевной говорю русского, знаю, что такое русские люди, и готов среднего русского сию же минуту променять на обыкновенного немца, но в редких встречах вся моя горечь, злость покидает меня,- я сам русский! - и тогда в простоте говорю себе: ну, что же может быть лучше русского человека, такого, например, как наш Иван Сергеевич. Никакого национализма и даже славянофильства я из этого не вывожу, повторяю, что в простоте это у меня выходит и никакой критики разума это чувство не выдерживает. Когда я сижу с ним и беседую - чудесно, а вышли с ним на улицу, и начинается раздражение. По Торговой улице от Поповской гостиницы и до конторы Нотариуса Витебского всего 10 минут ходьбы, а с ним нужно идти два часа, не меньше. Только вышли на улицу, сейчас же кто-нибудь: "Иван Сергеевич, на два слова", - и тянет его за рукав. Вы дожидаетесь у магазина, разглядывая миллион раз виденные вещи, а он шепчется, и эта драма чувств его на лице точь-в-точь такая же, как в интимнейшей с вами беседе, кончилось перешептывание, а уж тут возле него другой кандидат, и опять у Ивана Сергеевича точь-в-точь, как с первым собеседником, и так часа на два вы совершенно забыты, Иван Сергеевич принадлежит всем. Вот недостаток, или это достоинство?"
Осенью 1919-го фронт гражданской войны подкатывается к стенам Ельца. Со дня на день ожидается вступление в город белых. Паника. Эвакуация. Тревожные слухи. "Наши Елецкие вожди коммунизма, видимо, истрепаны и не способны уже к делу..." В Извалах крестьянское восстание. "А колокольни все стоят запечатанные, и нет звона церковного, благовеста людям". "Обозы и части войск из Тербунов движутся на Тулу, где будет "последний и решительный бой" за Москву". "С юго-запада (от Чернав) все слышали артиллерийскую стрельбу, есть слухи, что в Становой разъезды..." "Пришли зеленые, сняли подвал за фунт соли: хотят тут перебыть пустоту между красными - белыми и "тикать" на Украину". "Белые в семи верстах (в Воронце и в Казаках). Дезертиры нащупали у нас в подвале гнездышко". "Белые заняли Казинку (3 версты от города), красные палят туда через город от монастыря и с Аргамача".
"Мое участие в действии белых будет короткое, я открываю ворота родного города, передаю ключ и ухожу в сторону, в какой-нибудь чужой город. Передаю ключи белым, ибо так нужно Времени: всему свое время". "Мне белые нужны прежде всего - пройти в деревню достать свой хлеб, починить мой запрещенный велосипед, откопать на чердаке зарытое охотничье ружье, выкопать из подвала несгораемый ящик с рукописями и зарытый талант свой откопать - все закопано, все откопать".
"24 октября. Праздник двухлетия большевистской власти. По случаю праздника говорю:
- Эту обезьяну (коммуну) выдумал немец и выходил русский мужик (бунтарь).
"Узнал, что ночью была атака красных на вокзал и им там "набили морду", а Казинку брали белые в числе двенадцати человек...
Часов в пять вечера закипел бой вокруг нас (у Сосны и Лучка), бой и посейчас (7 вечера) кипит: ружья, пулеметы, пушки, и все, как смеются, по 12 казакам.
Так вот и закончился праздник двухлетия большевистской революции: год тому назад меня изгнали из Хрущева, два года назад из литературы - все гнали, гнали, есть чем помянуть!"
"За двухлетие большевистской революции видели столько негодяев, что самый гуманный человек возненавидел до конца (до розги, до казни собственными руками) зло в человеке".
"29 октября. Уезд весь общелкан войском - красными и отчасти белыми, город "эвакуирован", то есть из него вывезено все, даже пожарная труба, и остаются одни жители. Слобода имеет связь с деревней, буржуазия давно разбежалась, остаются: интеллигенция".
"На площади Революции (Сенной) хоронили 14 удавленников, оставленных казаками на ст. Боборыкино",
"Приехал Калинин, председатель ЦИКа, говорят, он рабочий, честный, хороший человек. Был митинг, и некоторые наши рабочие прониклись мыслью, что нельзя быть посередине".
"2 ноября. Открылся звон (сняли осадное положение). Встал, не зная, чему я радуюсь, и понял, что это звон меня обрадовал. Реэвакуация..."
Холодный ноябрь 1919 года.
"Вчера наша коммуна с Сытиным, кажется, получила смертельную пробоину: он привез много продуктов, мы очень обрадовались, хотя Лева скоро шепнул мне тихонько: "Папа, они достали, а мы-то как же..."
Тиски голода и холода вновь сжимаются.
"4 Ноября. Казанская. Зазимок превратился в настоящую зиму, снег лежит, мороз трещит. Сегодня еду в Хрущево узнавать про хлеб:" Хрущевские мужики и отец Афанасий, как могут, поддерживают писателя.
"А батюшка спрашивает: "Как по-вашему, что хуже - холод или голод?"
"Вспоминаем, как прошлую зиму Стахович повесился в своем дворце: сбежал вниз, укрылся у лакея до тех пор пока мог терпеть, а как лакей захамился, пробрался наверх в холодный дворец и повесился: удавил холод дворянина во дворце, лакей жить остался в лакейской. Страшно подумать о дворцах, о больших каменных купеческих домах в Ельце с выбитыми стеклами - жилище холода".
Но в жизни случаются и маленькие радости. Писатель делает успехи в преподавании. "Хотел бросать свои уроки географии, услыхал, что ученики от них в восторге и сам я теперь в восторге:"
"Вчера печник Александр Поликарпыч ухитрился поставить мне чугунку так, что от нее и лежанка нагревается, я вдруг избавился от холода и радость чувствую такую, что даже ночью нет, нет да и погляжу на чугунку с любовью".

Краснорядец

Пришвин выступает в Народном Университете с двухчасовой лекцией о творчестве художников слова накануне революции, читает здесь же свою пьесу "Чертова Ступа", рассказывает о народной вере. "Прошло хорошо, - пишет он. Буду читать: как собираются цветы народной жизни: былины, духовные стихи, сказки, песни, причитания, частушки".
Но пугает невольный крест холодной зимы. "Так охотно вычеркнул бы из жизни эти четыре месяца:
Расчет до весны, до 1-го Марта: 108 зимних дней (Божьих), которые мы все (Сытин, Коноплянцев, и др.) готовы с наслаждением возвратить Богу, лишь бы весна". В дневнике начинается убывающий счет Божьих дней.
29 ноября 1919 года, в 104 Божий день, писатель берет "ориентацию на красных". "Заманить в коммуну может только мечта или же загнать государственный кнут", - записал он в дневнике.
Далее интересная запись, касающаяся оплаты труда интеллигента в тот тяжкий год:
"За свою лекцию, над которой я работал неотрывно целую неделю, мною было получено 300 р., которые я сейчас же отдал за три фунта махорки. Жалованье за полмесяца (1320 р.) я отдал за 20 пуд. дров - 1000 р. и за 1 четв. молока".
Единственный способ выжить при такой оплате - продавать старые вещи:
"Базар - учительский ряд. Родные мои умирают и оставляют после себя мне свои шубы, те старинные шубы, храненные в мороженых сундуках, знаменитые! Бывало, с матушкой сколько из-за них разговоров. "Ну, зачем, - скажешь, - вы их храните, слава Богу, у нас имение, дом в городе, в банке деньги, ну, зачем, что в этих шубах, хранить, беспокоиться, пересыпать, перекладывать, проветривать, просушивать, да продайте их, не будет хоть моли в доме!". А она: "Что же это, наши деды глупей нас были, берегли про черный день, банки, банки, а как лопнут? Эх, молоды вы, не видели черного дня!".
Что же, правда оказалось, не видели: старая шуба теперь тысяч сорок, пятьдесят..."
18 декабря. Никола Зимний. Торговал на базаре кофточками Лидии Михайловны, тут же были все учительницы истории и словесности. Как в том сне - тоска сгустилась в свинцовую тяжесть, и к вечеру это уже не тоска, а свинцовое бремя. И я написал завещание".
Новый 1920 год. "Я - вполне краснорядец, - записывает Пришвин в дневнике. Среди шуб, оставленных мне вымершей родней, и ситцев я живу теми наследственными привычками краснорядцев - торгую". "Наша коммуна с Сытиными лопнула, вчера мы разделили соль, керосин, пшено и сегодня начали: свое хозяйство". ": Я варю себе обед сам, и дрова колю, и воду ношу, и комнату убираю, и торгую тряпьем". "Моя коробушка пустеет с каждым днем: мои ежедневные клиенты, мужики, евреи, дезертиры:".
Он с сыном продолжает жить в маленьком флигеле дома Кожуховых, заведует всеми библиотеками Елецкого уезда. "Мы с Левой живем в берлоге: в маленьком флигеле, засыпанном снегом, всё у нас, окна, двери, завешено одеялами, колем, пилим, варим, жарим:". "Мы ожидали этой зимой погибнуть от голода и холода, но муки оказалось больше, чем прошлый год, и в дровах нет большого недостатка, а зато голод духовный стал так велик, что мы погибаем от голода духовного: дело советской власти свелось к войне, это все, чем она дышит".
Писатель горько сетует на свою жизнь, на то, что не может заниматься любимым делом: "Я живу, и связь моя с жизнью - одно лишь чувство самосохранения: я торговец, повар, дровосек - что угодно, только не писатель, не деятель культуры. Жизнь моя теперь - медведя в берлоге". "Берложная жизнь обняла, и утром душа моя как холодная печь: целый час сидишь возле печи, пока не нагреешь ее:".
"Есть и в этой жизни хорошее, что потом хорошо вспомнится: это как мы двое с Левой дружно жили".
Писатель волнуется за судьбу оставленных жены и сына. "Моя тоска похожа на тоску во время смерти Лиды: не совершается ли что-нибудь ужасное с Ефросинией Павловной?"
Писатель не забывает о своем долге, планирует, несмотря на трудности, заняться творческой работой: "После месяца торговли, беготни по спекулянтам без отдышки я, наконец, создал себе продовольственный фонд:
Теперь сажусь на 2-3 месяца за работу: 1) Собрание сочинений, 2) Обработка дневниковых записей, 3) "Клочки воспоминаний".
"Надо пересмотреть все мною написанное, выбрать приемлемое и дальше держаться этого, хотя вперед можно сказать, что "Черный араб" - лучше всего, и вообще все хорошо, что написано под непосредственным воздействием жизни, чуть "надстройка" - все неудачно, непонятно, претенциозно".
Писатель наблюдает картинки новой жизни в Ельце, заносит их в свой дневник: "Конференция баб и козий загон (Рапрос - Союз работников просвещения - В.Г.), бывший диакон Казанский (большевик ныне) живет, кормится, подворовывает у советской власти (казна!), а когда доходит до совести, то расшибает себе лоб в клятвах верности большевикам, клянется и Христом, и Богородицей, и весь этот энтузиазм диаконский имеет источником его единственный козырь: снял сан, оставил дьяконство (в газетах было даже напечатано, что на каком-то собрании диакон Казанский разорвал свою рясу)".
"Гроднер (зав. отдел. народ. образ.) держал речь к интеллигенции (Рапрос), и она ему, необразованному рабочему, казалась таким же загадочным сфинксом, каким казался интеллигенту простой русский народ. Я живу в недрах нового сфинкса, молчащей интеллигенции... Вот и все наши учителя ему аплодировали. И между тем эти же самые люди прислушиваются ко всяким базарным вестям о движении белых и радуются их успехам - вот настоящий-то сфинкс! Лектор Волгин хочет освободить простой народ от обряда с таким же успехом, как большевики хотят освободить деревенскую женщину от коров и поросят (освободили! Нет коров, нет поросенка, нет овцы, до кур добираются)". "Гремят оторванные крыши - нет хозяев, некому прибивать железо, весь город гремит, дома, как гробы, будто разбивают забитые крышки над мертвецами. Встают мертвые и вот мчатся куда-то скоро под луной. Греми, железо, мчитесь, облака, мой флигель стоит в глубине двора по-прежнему: ничего ему не будет, и он есть ничто".
Закончилась зима. 13 марта 1920 года писатель отметил в дневнике последний "Божий" день. Жуткие картины тифозной зимы стоят у него перед глазами.
"Тому страшному богу отдаю это прошлое в жертву, на тебе, Боже:
- мать сожгла последний деревянный стул, все деревянное в доме было сожжено, и даже обеденный и кухонный стол. Теперь, когда тепло чугунки спало, семья - мать, три девочки и два мальчугана - решилась с наступлением темноты идти воровать дрова. В это время под окном постучались и голос отозвался свой: хозяина дома, отца семейства Ивана Михайловича Журавлева, прибыл с "позиции". Вошел и сел на кровать и склонился, прямо не раздеваясь, к подушке, весь горячий, весь жаркий. Первая прижалась к нему, жаркому, девочка Леля, самая маленькая, а потом все к нему, жаркому, прильнули, и мать тоже, и всем было от него тепло всю ночь...
: Иван Михайлович и жена его Мария Ивановна умерли от тифа во время кризиса, а дети все перенесли тиф, но потом, слабые, замерзли. Сейчас их домик стоит пустой, его сразу узнаешь даже в темноте, даже когда и в других домах нет огней, так узнаешь почему-то, глаз наметался, и сразу узнаешь эти пустые, нежилые дома".
Пришвин читает публичные лекции по психологии, о литературе, о театре, и с горечью отмечает: "Я как писатель, неизвестный собранию:". А некоторым случаям его елецкой жизни невольно дивишься: "Рабочая коллегия отдела подняла вопрос о "пригодности" меня к преподаванию литературы. Я пожаловался в испытательную комиссию, та стала на мою сторону. А инструкторы-коллеги Овечья Голова и Выжатый Лимон хотят жаловаться на меня в конфликтную комиссию". И глубокие раздумья о судьбе русской интеллигенции ложатся в дневник:
"Когда-то Россия спасла Европу, приняв на себя удар Азии (Тамерлан и проч.), теперь спасает Европу, принимая на себя удар ее социализма, страшный удар! Татарский удар пришелся по телу, эти удары прямо по душе, по интеллигенции, которую вывели на растерзание зверей, как древних гладиаторов".
Жизнь писателя стесняют досадные "мелочи", неустроенность и бедность. Он записывает в дневник 20 марта: "С вечера и всю ночь при 2° тепла падает прямо мокрый снег, все в городе замесилось в болото, все дома сидим оттого, что у всех нас обувь худая, - вот-те и наши дни!"

"Виноватая правда!"

Пришвин продолжает свой литературный труд. Так 1 апреля 1920 года он записывает: "После обычных хлопот с чугункой и чаем обрабатывал дневник нашествия Мамонтова:" Этот день писателя окрашен радостным событием:
"В 11 пошли с Левой: он за пропуском матери, я в О.Н.О. Делал фантастическую смету об охране архивов, получил здание для музея краеведения, Лева получил, наконец, пропуск и отправил его по почте. Можно рассчитывать, что после 11/2 годовой разлуки Е. П. [Ефросиния Павловна] через месяц будет с нами.
Любопытно отметить, что прошлую весну все ожидали освобождения и переворота извне, а теперь все, решительно все хотят убегать - это шаг вперед, все-таки некоторая активность. Я же думаю, наоборот, закрепляться на месте.
Проводили с Левой учительницу Ольгу Николаевну, светло морозило, чувствовал себя хорошо, потому что, наконец, достали пропуск для матери. Потом в темноте кололи дрова, жарили картошку".
Писатель явно радуется возвращению жены и запишет на следующий день: "Приедет Ефр. Павл., хоть вспомним, как были вольные". И вот 13 апреля - новая радость, телеграмма из Дорогобужа - едет Ефросиния Павловна.
Михаил Михайлович Пришвин и его сын Лёва - прихожане церкви Сретения Господня, что стояла когда-то на Мясницкой улице и была взорвана в 1969 году. "Были в заутреней с Левой у Сретенья и "разговелись" в своем доме.
:Этот храм Сретения большой храм, созданный, когда православная религия была господствующая; это наши купцы городили церковь на церковь по инстинкту, что чем больше, тем лучше, им и в голову не приходило, что когда-нибудь эти храмы останутся в государственной пустоте и тогда это тело церкви сыграет огромную роль в новом созидании".
Однако надежда на то, что можно закрепиться в Ельце не сбывается. 11 апреля 1920 года начинаются драматические дневниковые записи:
"Св. Христово Воскресение.
Тетрадь моя заканчивается - лампада догорает. Положение выясняется - делать, служить нельзя. Можно заняться землей, спекуляцией или убежать куда-нибудь в Сибирь. План: если приедет Ефр. Пав. ко времени, - осесть в Хрущеве, если не приедет, жить - дожидаться 1-го июля и потом эвакуироваться: до 1-го июля до зимы 3 мес. на устройство".
22 Апреля. Получено письмо от Е.П., что не приедет, зовет к себе. Внезапное решение: продать все, купить лошадь с телегой и ехать в Дорогобуж.
Высчитан по атласу Петри циркулем путь: 460 верст, Елец - Новосиль - Мценск - Белев - Сухиничи - Ельня - Дорогобуж. По 40 в.[верст] в день - 12 дней.
С циркулем в руке странствую по карте:"
"23 Апреля. Приехали из Хрущева мужики сказать, что мой дом в Хрущеве куда-то переводится (а сами они составили приговор, что дом мой), и просили меня, нельзя ли, чтобы им его разобрать себе.
Значит, окончательный конец моего Хрущевско-Елецкого периода".
Подошел к логическому концу "весь кошмар ударов по моей шее в Ельце, начиная с выдворения из Хрущева:", - отмечает писатель.
"25 Апреля. Моя разведка сказывает, что ехать придется верней всего по жел. дороге".
В сознании писателя возникает новый образ, вынесенный в заголовок. Михаил Михайлович Пришвин через семь с половиной десятилетий как бы обращается к нам, его потомкам:
"Виноватая правда! как может быть правда виноватою?
Может ли правда быть виноватою?
Скажите, почему вы тупите глаза и отводите лицо свое в сторону, когда встречаете на улице вооруженного негодяя, или правда может быть виноватою?
Почему вы молчите, когда слышите, что лгут и ложью вызывают на кровь, и затыкаете себе уши и вовсе уходите прочь со сборища, или правда может быть виноватою?
Виноватая правда!"
"28 Апреля. Все завидуют, что еду - чему завидуют! Еду в пустыню, без средств, с огромным риском умереть от тифа. Это рискованное предприятие, стоит ли цель средств? Цель - отдохнуть за лето, собраться с силами, устроить детей в Дорогобуже и поехать в Москву на литературную разведку. Цель невелика, но ведь и наши Елецкие предки, отправляясь в степь, прощались с родными, делали завещания, а ехали они в степь за баранами.
29 Апреля. Как в 16-м году каждый камешек в Ельце напоминал детство, так теперь тут все насквозь отравлено и протравлено. Есть такое соображение, что нигде не было, кроме Ельца, столько негодяев:".
В довершении всего писателя выселяют из кожуховского флигеля. Его соседкой была жена большевика, и ":вот сейчас эта глупая беременная баба пошла в Укомпарт, там только взглянули на Пузо и удовлетворили ее даже несправедливую претензию (выгнали меня из флигеля и посадили Пузо рожать): рождающее Пузо выше рождающей головы при распределении матер. ценностей".
События гражданской войны, риск потерять все по дороге, письмо младшего сына Пети, что они с матерью тоже собираются, задержали решенный отъезд. "Я представил себе ясно ту избу, где мы должны жить, родственников Ефрос. Павл., соседей, что нет ни одной книжки, нет ни одного образованного человека и, может быть, даже, что я голый, обобранный, живу на иждивении родственников Ефрос. Павл. - невозможно! не избавление, не выход!"
А тут еще жесткая засуха в Ельце. 12 мая он записывает:
"Суховей продолжается. Отцветает сирень. На полях летние цветы. Мы решили, что нельзя на голод вызывать Е. П-у, пусть еще поживет у матери. Выждем, как пойдут военные события, а когда кончится продовольствие, то поедем с Левой в Питер".
4 Июня. Рассказывал вернувшийся пленник белых о бесчинствах, творившихся в армии Деникина, и всех нас охватило чувство радости, что мы просидели у красных.
Тогда казалось, что мы - не белые, не красные, мы люди, стремящиеся к любви и миру, попали сюда, к этим красным в плен и потому не можем действовать, но что это наше лучшее как действенное начало находится там. Между тем хорошие люди могли действовать там меньше, чем здесь.
Итак, наше комиссарское хулиганье есть только отображение белого царского дворянского хулиганья, это в равновесии, а на стороне красных есть плюс - возмездие.
Отъезд в Москву назначается на пятницу 29 мая - 11 июня".
И еще один удар судьбы - смерть младшего брата.
"Сегодня (27-9) получено письмо от последней жены Сережи (ст. Кавказская, Лидия Ивановна Пришвина (Сахарова) сообщила, что 14 дек. Сережа умер от тифа". От большой семьи Пришвиных жив остался один Михаил Михайлович.
Писатель дает все новые картинки жизни в Ельце:
"Советские рабы и неделя просвещения: выдавали тухлую капусту, и вдруг там увидели кусок хлеба (закваска) и бросились делить и тут же ели эту вонючую жвачку".
В дневниковых записях начинает проскальзывать ощущение тревоги и опасности.
"Идея самоистребления была мне близкою с детства, но я ее отгонял, поднимаясь на волну радости; теперь стало очень опасно. Ехать нужно поскорее".
"Я стараюсь держаться в затоне и смотрю с тоской на это кувырканье, но больше нельзя, нужно переплыть к другому затону через бурю, и вот... (направил лодку в Москву, а ее погнало в тюрьму...)".
"Диякон коммунист Казанской по глазам узнает потомков духовенства и, узнав, беспощадно преследует (тоже сын диякона Германова, которому ухо отрезали мужики).
Из Москвы пишут, что очень хорошо живется актерам и литераторам, что в "Дворце" каждый день вечера. Какому-нибудь члену о-ва св. Софии эти вечера столицы кажутся такими же пошлыми, как нам в Ельце здешние увеселения:
Уголок Ельца: "Виселица", место расстрелов, монастырь-коммуна, кладбище с братской могилой (коммунистов хоронят поперек). Красный крест. Гробовщик и его могилки. Одноличка веревочкой соединяет два города - город рождения и город смерти.
18 Июня. Последние приключения в Ельце, как Никифор гуся прислал с воробья, как Рощин соль украл и Король облагодетельствовал и сквозь щелку провезли: Львов провожает.
Живые души: Кондрашев, Львов, (Король) Иван Сергеев, Никифор".
Пока не удается полностью понять последние краткие дневниковые записи Пришвина, связанные с отъездом: "Путешествие из Ельца. 1. Командировка. Чекист командировал, а диакон Казанский назначил в тюрьму. 2. Тюрьма. 3. Винный король. 4. т. Львов". Но слова: "теперь стало опасно, ехать нужно поскорее", "тюрьма" и "сквозь щелку провезли" - наводят на раздумья о причинах отъезда. Дело, видимо, не в отсутствии любви к родному краю.
5(18) июля 1920 года началось путешествие писателя из Ельца в Дорогобуж через Москву. Ему 47 лет, сыну Льву -14. На родину он больше никогда не вернется. Но уже через месяц он начнет тосковать по ней и запишет в дневник: "Начинает показываться Хрущево таким, как я его любил". Эту любовь и тоску по родине он пронесет через всю жизнь.
21 апреля 1953 года. Писателю 80 лет. Он болен. Его сын, Лев Михайлович, принес отцу картину "Хрущево", написанную их родственницей М. Г. Игнатовой. И в дневнике появляются строки:
"Лежу и днями смотрю на картинку Хрущево, и все не нагляжусь, и кажется, так много в ней чего-то, и мое духовное питание этой картинкой никогда не кончится. Когда же опомнишься и подумаешь: "Что же такое дорогое представлено в этой картинке?", то ясно видишь: да ничего! грязный пруд, на месте которого теперь, говорят, капуста растет, два кирпичных столба от ворот, тощая акация, даль черноземная в полях и оврагах. И ничего, ничего для постороннего глаза... Для себя же неисчерпаемое богатство, и каждую минуту все новое...".

Писатель, Мыслитель, Гражданин.

Михаил Михайлович Пришвин уезжал из Ельца сложившимся человеком, занимающим ясную гражданскую позицию, глубоко обдумывающим сложные события в исторической судьбе России и роль в них творческой интеллигенции. Он был в расцвете невостребованных творческих сил. Елецкие дневники писателя - неопровержимое тому доказательство. Ему еще предстоит долгая жизнь, широкое признание его писательского мастерства, обеспеченная старость в московской квартире и на даче в Дунино на берегу Москва - реки. Ему еще предстоит написать свой знаменитый автобиографический роман "Кащеева цепь" - поэтическое повествование о елецкой родине. Ему еще предстоит создать и опубликовать "Мирскую чашу" и "Журавлиную родину", "Лесную капель" с поэмой "Фацелия" и поэтическую повесть "Жень-шень", "Корабельную чащу" и "Осудареву дорогу", замечательные очерки, повести и рассказы. С охотничьим ружьем и фотокамерой писатель совершит немало увлекательных путешествий по стране.
Его творчество будет по-разному оцениваться официальной критикой: "певец природы", "детский писатель", "охотник за волшебным словом". Дневники писателя - главное произведение его пятидесятилетнего творческого труда - и поныне остались неизвестными его читателям. Они публиковались с большими сокращениями, подборками в угоду тем или иным интересам.
Ельчанам повезло. В составе трех, вышедших в свет из примерно двадцати пяти намеченных к изданию, томов полных дневников - все записи, сделанные Пришвиным в Ельце и Хрущево. Уже из-за этих дневниковых записей встает фигура, не вмещающаяся в прокрустово ложе господствовавшего литературоведения. За елецкими дневниками во весь рост встает великий писатель, мыслитель и гражданин, беззаветно любящий свою землю.
Перебравшись на родину жены, на Смоленщину, Михаил Михайлович Пришвин устраивается учителем в деревенской школе, создает музей усадебного быта в доме купцов Барышниковых, работает агрономом на научной сельскохозяйственной станции А.Н. Энгельгардта, терпит тяжкую нужду. Осенью 1922 года он привозит в Москву повесть "Мирская чаша" со своими деревенскими впечатлениями. Ее начинают публиковать. Писатель переезжает в Подмосковье, живет сначала в Талдоме, затем в Переславле Залесском и, наконец, в Загорске (Сергиевом Посаде). В 1927 -1930 годах выходят в свет два многотомных собрания его сочинений. В 1937 году союз писателей предоставляет ему квартиру в Москве. Ефросиния Павловна остается в Загорске. Государственный литературный музей в начале 1940 года просит Пришвина передать в его фонды писательский архив. Для подготовки архива ему рекомендуют в качестве литературного секретаря Валерию Дмитриевну Лебедеву, урожденную Лиорко (1899-1979), которая становится женой писателя.
Во время войны Пришвины отказываются от эвакуации и перебираются в лесную глушь, в деревню Усолье под Переславлем Залесским. В 1943 году, в связи с семидесятилетием, писателя награждают орденом Трудового Красного Знамени.
После окончания войны писатель приобретает дачу в деревне Дунино Звенигородского района, рядом с санаторием "Поречье", восстанавливает полуразрушенный дом, ставший ныне его музеем, и живет здесь до конца своих дней с 1946 по 1954 год.
":Мне кажется, будто я вернулся в Хрущево, в лучшее прекрасное место, какого и не бывало на свете!"
На могиле писателя, он скончался в ночь с 15 на 16 января 1954 года, на Введенском московском кладбище стоит памятник "Птица Сирин", исполненный скульптором С.Т. Коненковым.

В. Горлов,
редактор историко-культурного центра.
20 февраля 1997 г.

Литература и источники
1. Акуленко В. Вечерний звон. Липецк, "Ленинское Знамя", ? 1, 1989.
2. Воспоминания о Михаиле Пришвине. Сборник. М., Советский писатель, 1991.
3. Гришина Я.З. Гришин В.Ю. Комментарии к "Дневникам" М.М. Пришвина, 1918 -1922 годы. М., Московский рабочий, 1994 - 1995.
4. "Елецкая мужская гимназия. Списки учеников, выбывших из гимназии за 1888 - 89 учебный год". ГАЛО. Фонд 119, опись 1, единица хранения 225.
5. "Елецкая мужская гимназия. Журнал педагогического Совета 1885 года". ГАЛО. Фонд 119, опись 1, дела 170.
6. "Елецкое уездное земельное управление. Сведения о бывших частновладельческих имениях". Фонд Р-150, опись 1, дело 9, листы 169, 168.
7. Зархин В. "Кащеева цепь". Автобиографический роман М. Пришвина. Приемы создания образа главного героя. Ученые записки ЕГПИ, Липецк, 1957.
8. Краснова С.В. ":И вдруг вспомнилось Хрущево". Истоки, ЦЧО издательство, Воронеж, 1981.
9. Липеровская С. За волшебным словом. Жизнь Михаила Пришвина. М. "Детская литература", 1964.
10. "Межевая контора Елецкого уезда. План села Хрущево". ГАЛО, Фонд Р-150, опись 1, связка 41, дело 3180.
11. Пришвин и современность. Сборник. М.,"Современник", 1978.
12. Пришвин М.М. Дневники, 1918 - 1919. Московский рабочий, 1994.
13. Пришвин М.М. Дневники, 1920 - 1922. Московский рабочий, 1995.
14. Пришвин М.М. Собрание сочинений в восьми томах. М. "Художественная литература", 1982 - 1986.
15. Пришвин М.М. Творить будущий мир. М., "Молодая гвардия", 1989.
16. Пришвина В. Наш дом. М. "Молодая гвардия", 1977.
17. Пришвина В. Путь к слову. М. "Молодая гвардия", 1984.
18. Пришвина В. Круг жизни. М. "Художественная литература", 1981.
19. Пришвина В. О Михаиле Михайловиче Пришвине. Вступительная статья к 1-му тому 8-митомного Собрания сочинений писателя. М. "Художественная литература", 1982.
20. Пришвины М.М. и В.Д. "Мы с тобой". Дневник любви. М., Художественная литература, 1996.
---------------------------------------------------------------------------------------------
 
Хостинг - Елецкий государственный университет им. И. А. Бунина